Читаем без скачивания АЭРОПОРТ - СЕРГЕЙ ЛОЙКО

Вот как он описал ее в одном из своих прошлогодних писем: «Мы бежим по пустой улице. Шесть часов утра. Все жители еще спят. Холодно. Но не нам. У нас у всех голый торс, нам тепло, потому что мы все вместе, целая колонна, шаг в шаг. Под ногами трещат фарфоровые блюдечки лужиц...».

— «Фарфоровые блюдечки лужиц...» Мальчик мой... Мальчик мой...

Она уронила письмо на пол. Снова расплакалась. Отец Сережи ничего не знал. Они расстались еще до того, как Сережа родился. У него другая семья, двое детей. Сережа с ним изредка общался. Она — нет, хоть он и помогал время от времени.

«Ну позвоню я ему? — думала она. — Ну что он может сделать? Простой провинциальный хирург...»

Почти месяц прошел, как пустой сон. Она звонила в штаб округа. Часть все еще была на учениях. Милиция молчала.

Она туда перестала звонить. На работе ей продлили отпуск еще на две недели.

И вот звонок из Киева.

— Вас беспокоит Дарья Чуткова из ГГ, «Главной газеты», специальный корреспондент в Киеве.

— Наверное, вы ошиблись.

— Вы Наталья Сергеевна?

— Да, а в чем дело? — сердце отбойным молотком застучало сразу в обоих висках. На лбу выступил холодный пот. Сразу. В один миг. Закапал ручейком.

— Примите мои соболезнования, — сказала журналистка. — Не могли бы мы с вами немножко побеседовать?

Наталья Сергеевна выронила трубку, осела на пол, словно распалась на атомы. Потеряла сознание. Придя в себя, выпила воды и сразу же перезвонила по киевскому номеру.

— Ради Бога, простите меня, — запричитала журналистка. — Я думала, вы знаете...

Они говорили долго, несколько раз разговор прерывался. Каждый раз Наталье Сергеевне нужно было какое‑то время, чтобы прийти в себя. Она вызвала «скорую». Гипертонический криз. Она никогда не жаловалась на давление и вела здоровый образ жизни. Даже ходила в бассейн четыре раза в неделю.

В конце концов, после двух дней прерывающихся по ее вине разговоров, выяснилось, что некий украинский офицер опубликовал на своей страничке в Фейсбуке пост о том, что в бою в Песках рядом с Краснокаменским аэропортом он нашел на поле боя раненого российского десантника, который умер у него на руках. На умершем офицер нашел военный билет на имя Сережи. И самое главное, самое страшное, он сфотографировал тело ее убитого сына и опубликовал фото на своей страничке.

Пост был озаглавлен «Письмо русской матери» и кончался пафосным стихотворением М. Светлова «Итальянец»:

Черный крест на груди итальянца,Ни резьбы, ни узора, ни глянца, —Небогатым семейством хранимыйИ единственным сыном носимый...

Молодой уроженец Неаполя!Что оставил в России ты на поле?Почему ты не мог быть счастливымНад родным знаменитым заливом ?

Я, убивший тебя под Моздоком,Так мечтал о вулкане далеком!Как я грезил на волжском привольеХоть разок прокатиться в гондоле!

Но ведь я не пришел с пистолетомОтнимать итальянское лето,Но ведь пули мои не свистелиНад священной землей Рафаэля!

Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,Где собой и друзьями гордился,Где былины о наших народахНикогда не звучат в переводах.

Разве среднего Дона излучинаИностранным ученым изучена?Нашу землю — Россию, Расею —Разве ты распахал и засеял ?

Нет! Тебя привезли в эшелонеДля захвата далеких колоний,Чтобы крест из ларца из фамильногоВырастал до размеров могильного...

Я не дам свою родину вывезтиЗа простор чужеземных морей!Я стреляю — и нет справедливости,Справедливее пули моей!

Никогда ты здесь не жил и не был!..Но разбросано в снежных поляхИтальянское синее небо,Застекленное в мертвых глазах...

«А я увидел серое русское небо, застекленное в его мертвых глазах», — написал хозяин странички капитан Андрей Калюжный.

На следующий день Чуткова опубликовала в ГГ то, что она назвала интервью, под заголовком «Мать негероя».

День спустя поседевшей и постаревшей Наталье Сергеевне уже звонили с десяток российских и иностранных журналистов, но всем им она отказала и отключила телефон.

Дальше события продолжали развиваться, как в дурном сне.

Чуткова узнала номер телефона Калюжного, договорилась о его встрече с Натальей Сергеевной в Харькове, откуда тот согласился довезти ее на место «временного захоронения предположительно» ее сына на окраине Песок.

При встрече в Харькове они не обнялись, не пожали рук. В машине ехали водитель, Чуткова, Калюжный и она. Как сквозь дрему, она слушала рассказ офицера, пока «УАЗик» трясся по ухабам.

«Три танка утюжили наши окопы, но те вызывали огонь на себя, — рассказывал Калюжный. — Их здорово накрыло «Градом». Когда я подъехал на своей Т-64-ке, все было кончено. Все наши были убиты, кроме одного бойца, которого засыпало землей, мы его откопали. Три русских танка и два БТРа были подбиты и сгорели. Рядом лежали тела российских солдат, посеченные осколками. Я подошел к первому из них, перевернул его, он еще дышал. Я дал ему воды. Он плакал и звал маму. Потом умер у меня на руках. Мы хотели проверить другие тела, но тут нас накрыл минометный обстрел. Мы влезли в машину, затащили туда раненого товарища и вынуждены были уехать оттуда».

Чуткова с горящими от возбуждения глазами записывала за ним каждое слово. Какой материал! Опять первая страница!

Перед отъездом Калюжный успел своим телефоном сделать фотографию погибшего, потом поместил ее на Фейсбуке вместе с фото его военного билета. Два дня спустя после того боя Калюжный снова оказался в Песках, спросил на передовой, что произошло с убитыми русскими, где тела. Ему ответили, что из‑за массированного многочасового обстрела тела были сами погребены под слоем мерзлой земли, выбитой взрывами.

«Они там сейчас так и лежат», — закончил рассказ Калюжный. Он покажет место.

Наталья Сергеевна потеряла сознание, но быстро пришла в себя. «Просто заснула от усталости», - сказала она, и машина продолжила путь.

В Красноармейске они перелезли в БТР. Ехали до Водяного[161] полчаса под обстрелом. По пути по броне что‑то стучало. Чуткова закрыла голову руками. Наталья Сергеевна сидела, не шелохнувшись.

Пока ехали, стемнело. Вместо мира была война, вместо дня — ночь. Наталья Сергеевна провела ее без сна на первом этаже какого‑то частного дома. Она даже не притронулась к предложенному чаю с печеньем. Не выпускала из рук Сережин военный билет. Гладила сухими пальцами его маленькую фотографию, словно пыталась высечь оттуда искорку его жизни.

Рядом на полу храпели два солдатика на карематах, и Чуткова между ними, не раздеваясь, в теплой куртке, шерстяной шапочке и джинсах, напившись чаю, водки и коньяку.

Утром пришел Калюжный, бодрый, выбритый. Сказал, что в Песках очень опасно, но согласился сам отвезти туда Наталью Сергеевну. В БТРе больше не было мест, и похмельную журналистку, несмотря на ее истерические протесты и топанье ногами, так и оставили в Водяном.

Если бы Наталья Сергеевна огляделась вокруг, когда вылезла из БТРа на подставленную коленку Калюжного, она бы увидела страшную картину: в Песках, на окраине Красного Камня, где до войны жили тысячи людей, не было ни одного целого дома. Все разрушено. Как в Сталинграде.

Уже в БТРе на нее надели небольшой бронежилет и каску, явно не по размеру. На развороченной минами и снарядами улице, состоящей преимущественно из мерзлой грязи, она почувствовала, что не в состоянии в этом панцире сделать ни шагу. Таким тяжелым он ей показался.

«Терпи. Христос терпел и нам велел», — раздался тихий голос из глубин ее памяти. Цитата из какого‑то фильма.

«Что ж, вот и у меня свой крест, — подумала она и перекрестилась впервые в жизни. — Буду нести его к Сереженьке».

Пока Калюжный ходил по передовой, от блиндажа к блиндажу, выясняя, как добраться до этого места и можно ли вообще, не опасно ли, Наталья Сергеевна стояла, опершись спиной на холодную грязную сталь бронемашины. Вдруг она почувствовала, как что‑то мягкое и теплое трется об ее ногу.

Она опустила взгляд и увидела белого, невообразимо грязного лабрадора, который сидел у ее ног и смотрел на нее преданными глазами.

— Это наша Алина, — сказал приземистый мужичок в летах, в ватнике, без бронежилета, но в каске. — Хозяева бросили. Она кормится у нас, но весь день проводит на дороге, каждую машину встречает и провожает. Как она вас признала! Сразу ластится, проныра. Видно, хозяйка у нее была. Ждет ее. Мы даже имени ее не знаем. Наш прапорщик-завхоз назвал ее Алиной в честь своей жены, чтоб не так скучно было. Она уже отзывается, правда, Алина?