Читаем без скачивания Ответ большевику Дыбенко - Дарья Конoненко

Татарчук показался, осторожненько так идет, рука левая на косынке подвешена. А день сегодня будет веселый – командира–то нет, нужен новый. А кто ж то будет? Командиры вроде выборные. Это открывало дивные перспективы – от Григоренко, который умнее, чем выглядит, до этих, которыми Чернояров командовал. Или, чего доброго, Кац командиром станет. Его ж в первом бою размажут по пересеченной местности, тоненьким слоем. Про другие кандидатуры, вроде Заболотного, думать было страшно, если Заболотный еще живой, конечно же.

Еще оставался Крысюк, который со вчерашнего утра, после уточнения с царем, поглядывал на прогрессора как–то странно. И стоит ли с ним говорить о том, что он уже знает? Как он на это отреагирует? А стреляет он хорошо. Или рассказать? Может, его в следующем бою убьют. Только вот есть еще один фактор, называется Паша. Что и кому он может ляпнуть? И догадался ли этот гений в куче удобрений, где именно он находится? И нет же с ним никакой связи, потому что тут из техники максимум – это телеграф, тут даже песен по радио не послушаешь, потому что радиотехника до такого не доросла.

Лось сплюнул, мысли мыслями, но делать что–то нужно, пулемет чинить, коней новых подковать или изображать из себя санитара. Заболотный хоть и тощий, но тяжелый, а Клавдя сложения хрупкого, еще потянет спину, за что Ярчук оторвет мне, в лучшем случае, голову.

Заболотный скрутился в хозяйских подушках, точно так же, как и вчера вечером. Только сейчас лежал молча, следил взглядом за сестрой милосердия. В хате чудесно пахло борщом, хозяйка – молодая вдова в самом соку, крутилась на кухне. Клавдя чинно сидела возле кровати и вышивала крестиком бесконечную салфетку. Заболотный медленно вытащил правую руку из–под подушки.

– Свои, свои. Ты ж сейчас тот маузер не поднимешь, – Лось понял, что выражение «краше в гроб кладут» – это никакое не преувеличение, а точное описание. – Что–нибудь нужно?

Заболотный не ответил, отвернулся к стене. Клавдя смерила прогрессора уничтожающим взглядом.

– Мы без командира остались, – сказал прогрессор, чувствуя себя все неуютнее и неуютнее.

– То шо? – Заболотный по–прежнему смотрел в беленую стену.

– Ты участвуешь? – Лось ощущал себя редкостным идиотом – человек еле разговаривает, чуть кровью не истек – и предлагать командование.

В комнату без приглашения зашел Василенко, мелкий, тощий, цыганистого вида парень в офицерском кителе и штанах фасона «шаровары запорожские, шириной с Черное Море».

– Нашел! – Василенко потряс небольшим узелком.

Клавдя распотрошила добычу. Какие–то куски сушеных растений, что ли.

– Что нашел? – Лось не разбирался во всяких там сушеных травах, мало ли что местные едят.

Василенко почесал в затылке. С города человек, до сих пор заметно. И руки моет, и простых вещей не видел никогда.

– Маковыння. Оно боль снимает, человек от него спит.

Прогрессор присвистнул. Хоть бы Заболотному от такого лекарства хуже не стало.

За Василенко просунулся Татарчук, с какой–то бумажкой в руках, вернее, со списком грамотных товарищей. И себя он почему–то в это список не включил, хотя читать–писать умел. А, так это ты претендентов на командира насобирал. Лось сощурился, почерк у Татарчука напоминал колонну раздавленных червей: Кац, Наводнюк – что за один? Такого не знаю. Шульга – мама. Только не он! Крысюк, Гармаш– это Илько, что ли? Подходящая фамилия у человека. Кайданов – нет, лучше тогда Шульга, он всего лишь не любит москалей и поляков. Томашевский – тоже не знаю, ну его. Заболотного в список не включили. Прогрессор перечитал список еще раз, практически водя носом по буквам – нет, его фамилии там написано не было. Каца, ревматика, который ходит по чайной ложке в час, который сразу три пары шерстяных носков носит, – можно командиром выбирать, а я всего лишь плохо вижу – и дуля мне вместо командования. Лось вышел, даже не хлопнув дверью, и побрел к дому старосты, куда валили все боеспособные махновцы, включая даже нескольких представительниц слабого пола.

Гвалт в комнате стоит, хуже, чем на базаре, накурено уже, Татарчук с бумажкой своей на столе сидит, прям на скатерти, Каца на нервной почве икота замучила, двух слов сказать не может, Кайданов так и приперся с заступом, стоит с ним в углу, если будет драка, так кому–то достанется. Григоренко возле окошка стоит, на хозяйскую белую герань смотрит, интересный цветок, девкам понравится. А вот это – Наводнюк. Шикарная мишень, сто пудов сала в офицерской шинели, он на битюге ездит, потому что нормальная лошадь под ним шагу сделать не сможет. Илько пришел, причесався, прилизався, а дальше Лось продолжать не стал, еще обидится человек.

Тихо шипит–зачитывает с бумажки Татарчук. Примолкли махновцы, а потом несколько человек руки подняли. Четверо. Ругнулся Кац непонятно, вышел. Снова Татарчук зачитывает – от те на! Один только Наводнюк руку поднял. И правильно, человек такой кулеш варит, что ложку можно проглотить и не заметить, а вы его в командиры хотите. Вышел Наводнюк, так дверью хрястнул, что побелка с потолка посыпалась. Снова Татарчук зачитывает – за Илька человек семь руки подняли, а тот только плечами пожал, вышел спокойно. Еще одна фамилия прошелестела, стали за Шульгу руки поднимать, да не один–два, а все оставшиеся. Лось подумал–подумал, в конце концов – Деникин же полуполяк – и тоже поднял руку.

Шульга протолкался к столу, повернулся к остальным. Такого, за всю его закрученную, как гадюка в мае, жизнь, с ним еще не было. Даже в проклятущей царской армии у него не было звания выше рядового. А отказываться – уже и неудобно. Смотрят хлопцы, вроде и знакомые, вроде и свои – пили вместе, ели вместе, контру рубали–стреляли вместе – а смотрят так, будто первый раз увидели.

– Ну, командир, с тебя – могорыч! – Крысюк выскочил панской забавкой, чертиком из коробочки.

Это ж вол меньше пашет. Это ж про двадцать две вещи одновременно думать надо. И максим чинить тоже надо. И Каца потрясти на предмет снабжения – достаточно ли жратвы, фуража, коней, патронов, снарядов, дегтю, амуниции разной. И что делать с женским полом? Их на довольствие зачислять? А то как Крысюк, шоб ему, притащил свою жинку или кто она ему там, та и другие с него пример брать стали, уже шесть баб в отряде, с Клавдей – семь, но Клавдя – милосердная сестра, а эти хто? Не, приятно, когда тебя ждет личная мисяка борщу и много чего другого, но снаряду все равно, кого в клочья рвать.

В землянке было темно, лой в каганце выгорел почти до донышка. Надо было бы подлить, но это успеется. Да и не нужен сейчас свет, оружие уже почистили, а думать и в темноте можно. И от мыслей Глине было тошно. Но лучше уже думать, чем калечить этого малолетнего гаденыша. Да и не виноват он, если честно – винтовка осечку дала. Казалось бы – гнилая городская телихенция самого поганого вида, студентишка – а жаль человека. Ведь ездили вместе, долго, месяца три или четыре. И убивал золотопогонников не хуже самого наглого черногвардейца. И брехал дуже интересно – будто железная машинка тебе синематограф забесплатно показывает, а синематограф не простой, а цветной, да еще и со звуком. Он еще шось такое говорил, только Глина забыл. А теперь – в госпиталь бы тебя, да город белыми занят.А если б у той малой заразы винтовка стрельнула, когда надо, то мы б зараз сало жрали да в карты грали.

Зато как Остапчука стрельнули, вместе со всей кодлой. Он чи сватал дочку, чи еще шо – мы и зашли. Офицер, в красивых новых сапогах, денщик ихний, морда рябая, Остапчук, в новом пиджаке, дочка его в платье паскудного фасона. Сидят, чай с пирожками пьют. Да только тот денщик живучий сильно оказался, а у атамана осечка вышла. Той чортов студент ту малую заразу в сторону пхнул, а самому пуля и досталась. Устим еще в дочкины мозги вступил, они по полу разлетелись и трошки стенку вымазали. Гуртовой спокойненько так обрез перезарядил, пирожок с тарелки цапнул, с вареньем который, кругленький такой. Добрый вояк, весь в свого батька.

Устим хотел провалиться сквозь землю. Черт с ним, с Якерсоном, он сам подорвался. Но тут человек словил пулю именно из–за тебя. И какой же ты тогда атаман, если своих людей не бережешь? И кто тогда до такого пойдет? Не, нема дурных. Да еще и выстиранные кальсоны пошли на перевязку. Хорошие кальсоны были, почти новые, на завязочках. Ничего, война закончится, я с него новые стребую, аж две пары. Атаман ухватил кастрюлю и пошел по воду, а то тихо, як в гробу. Матвеев ругнулся ему вслед, на всякий случай пощупал у раненого пульс. Еще живой. Гуртовой подлил остатки лоя в жестянку, раздул огонек. Коптящее пламя разогнало тени по углам, правда, веселее от этого никому не стало. И что делать? Петлюровцы далеко, красные черт–те где, зато белых – хоть суши. Глина облизнулся. Сейчас бы сковородку грибов с картошкой навернуть и пальцем вымакать. А тут одни степняки, их грибы есть не заставишь. Надо спереть у местных курку на юшку, а то студент еще с голоду сдохнуть умудрится.