— Но как это может быть? — бормотал Лжевидохин, наливая дрожащей рукой снадобье — из синей склянки в малую стопку; проглотил и скривился. Морщилась Зимка, разминала ногу выше раны и не торопилась отвечать. Не обманываясь старческой слабостью чародея, она держалась настороже и правильно делала.
— Как же так, — раздумчиво бубнил самому себе Лжевидохин, — я ведь получил известие из Республики: Золотинку казнили.
— Это надежно? — спросила она, не выдавая замешательства; ненависть и отвращение помогали ей найти тон. — Можно ли положиться на эти сведения?.. Источник надежный?
Лжевидохин молчал, словно не слышал. Потом спохватился:
— О, да! Вполне надежный источник! Настолько надежный, насколько может быть надежен тот, кто еще жив. Самое надежное на свете это смерть, моя лапочка, за остальное трудно ручаться.
Он стащил с головы полотенце и утер лицо, словно умывшись; ненужную тряпку бросил потом на пол. Казалось, старик забыл свои хвори, головную боль и муки бессонницы, он смотрелся молодцом, совсем не так скверно, как это представлялось Зимке малую долю часа назад. И только ночная рубашка в желтых пятнах да отечные босые ноги на ковре напоминали Зимке о неурочном характере их доверительной беседы. Стоило замолчать и по всему погруженному в спячку дворцу возвращалась напряженная, чего-то ждущая тишина, в душный покой спальни не проникало ни звука.
— Ну, тогда я не знаю, — промямлила Зимка. — Тебе, конечно, виднее.
— Но с чего ты взяла? Почему ты решила, что Золотинка? — выказал нетерпение Лжевидохин. Не так уж он был в себе уверен, чтобы отметать с порога Зимкины бредни. — Пигалик сам тебе это сказал?
— Разумеется, нет. Я уж потом это сообразила.
— Ах вот как! Значит мы должны довериться твоей проницательности, — хмыкнул Лжевидохин чуть-чуть наигранно. И потом в противоречии с пренебрежительным тоном сказал он «мы», чего Зимка от чародея никогда прежде не слышала.
— Придется довериться моей проницательности, — подтвердила она, наглея в ту самую меру, в какую Лжевидохин выказывал слабость. — Ну, и сверх проницательности — пустячок. У пигалика под кафтаном нашли за поясом хотенчик. Настоящий хотенчик, как ты его помнишь по Каменцу. Если не тот же самый, то точно такой.
Беглый, искоса взгляд открыл настороженной Зимке, что всезнающий чародей действительно поражен. Он ничего не слышал об находке! Взметень и все его люди, что были в деле, погибли или рассеялись, а Малмора, значит, ничего не успела пронюхать. И, главное! никакая сорока, ни коршун, ни волк не видели великую государыню Золотинку с хотенчиком в руках на пути к Юлию.
— Ну и где он? — замедленно произнес Лжевидохин. — Где хотенчик?
Это можно было считать победой.
Оставив задиристый тон, Зимка взялась рассказывать с начала — с первых подозрений, с первой встречи с пигаликом, она повествовала обстоятельно и неспешно, как человек, вполне уверенный в своем слушателе. Спасаясь от бунтующей черни, в поле, без охраны и слуг, Зимка достала хотенчик, который повел ее к Толпеню. Как будто к Толпеню. Получается, что к Толпеню. Туда, где ждали слованскую государыню все удовольствия власти, роскоши и славы.
Когда повествование добралось своим чередом до удовольствий, Лжевидохин незаметно для себя кивнул, принимая рассказ как правдоподобный. Зимка внутренне усмехнулась, не позволив себе, однако, никакой другой вольности.
Хотенчик вел ее напрямую в дремучий лес, чащи и буреломы, овраги и крутояры…
— И где хотенчик сейчас? — перебил, наконец, Лжевидохин.
— Улетел, вестимо. Стоило только зевнуть — улетел. Если не застрял где-нибудь в дебрях Камарицкого леса, если волки его не сожрали, то стучится сейчас в эту комнату, в запертые ставни. — Она показала на плотно задернутые тяжелыми, до пола занавесями окна.
Тут уж недалеко было до издевки, старик поскучнел, и Зимка тотчас же поняла, что переборщила.
— Так, так, — пробормотал он. — Это все?
Зимка пожала плечами, утратив словоохотливость, но Лжевидохин не торопился ее уличать.
— А почему ты думаешь, что хотенчик не мог попасть в руки любого случайного, первого попавшегося пигалика? Так же как потом попал к тебе, а?
— Сердце чует — она, — сказала Зимка совершенно искренне. — Не знаю, как объяснить… как это передать: нечаянный взгляд, замедленная некстати речь… Какое-то двойное дно у каждого слова.
— Ах, сердце. Сердечко. Сердце вещун, — съязвил, барахтаясь на постели, чародей.
— Я знаю, ты никогда меня не любил, — внезапно обиделась Зимка. — Ты всегда думал о Золотинке, я для тебя пустое место. Даже если ты и сделал из меня Золотинку, я для тебя большая игрушка, которая наряжена Золотинкой.
— Дура, — возразил Лжевидохин с равнодушной грубостью, — если бы я не сделал из тебя куклу, которая ве-есьма-а приблизи-ительно напоминает мне Золотинку, где бы ты сейчас была? На помойке.
Лжезолотинка дернулась, но стерпела, чувствуя, как горит лицо.
— И надень юбку, что сидишь с голыми ляжками?! — сказал он злобно. — Не терпится ляжками посверкать? Ценителя ищешь? Печет где-нибудь?
Приподнявшись, он хищно наблюдал, как Лжезолотинка, отерши колено скомканным окровавленным чулком, натягивает юбки, челюсти ее затвердели, а взгляд под опущенными ресницами убегал. Старик ожидал слез, он потянулся схватить жену за руку и пытался ломать пальцы, чтобы сделать больно, но не рассчитал сил: ничего не вышло, кроме многозначительного пожатия. Задыхаясь, он отстранился, разинул рот и уронил руки. Лицо обрело бессмысленное, словно ошеломленное, выражение, глаза почти пропали под больными веками.
— У-ходи… — прошептали губы, но Зимка чувствовала, что Лжевидохин уже ничего не сознает. То был последний стон, последнее обморочное побуждение: остаться в спасительном одиночестве.
В роковой час люди зовут на помощь, но заколдовавший себя в расцвете сил в полумертвого Видохина Рукосил не был уже человеком в полном смысле слова, потому что принадлежал и жизни, и смерти в равной мере. В трудный миг он отталкивал людей и загодя заботился о том, чтобы оградиться от них, когда станет невмоготу.
Не успел. Он упал на смятые, пропахшие потом подушки, а Лжезолотинка, застыв с не завязанной юбкой на бедрах, глядела на его посеревшее лицо с холодным, безжалостным ожесточением.
Она не смела обернуться, чтобы проверить, как ведут себя собаки, но знала, что если Рукосиловы звери и дремлют, то вполглаза.
Тихонечко вытянуть из-под подушки Сорокон… собаки не тронут, решила Зимка.
Прошла однако немалая доля часа прежде, чем от побуждения она перешла к действию и, придерживая юбку, потянулась левой рукой к подушке… За спиной урчало, казалось, мягко поднявшийся пес, рычит не пастью, а самым своим брюхом — пустой и алчной утробой. Собачьи взгляды сводили Зимке шею, как клыками. Она стояла, оттопырив левую руку в сторону подушки, и медленно-медленно, неразличимо для глаза подвигала ее все ближе и ближе к цели…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
