Непонятно так же, какую информацию Зорге мог давать об СССР он ее просто не имел. Возможно, в Берлине хотели, чтобы Зорге проанализировал вероятную политику Советского Союза в отношении Японии и развитие взаимоотношений в треугольнике Берлин — Москва — Токио.
В итоге подозрение свелось к тому, что Зорге стал еще и агентом Шелленберга, а связь с ним поддерживал через полицейского атташе в Токио Йозеф Альберт Мейзингер, который был сослан в Японию за излишнюю жестокость в оккупированной Варшаве, где он возглавлял СД и полицию и расстреливал заложников направо и налево даже тогда, когда в этом, по мнению вышестоящего начальства, не было никакой необходимости. Заодно Мейзингеру поручили и следить за Зорге. Но делал это он из рук вон плохо. Да и организовать плотную слежку за границей, особенно в Японии, чтобы ее не заметила местная полиция, немецким спецслужбам было практически невозможно.
По словам Шелленберга, Мейзингер "вместо того, чтобы посвятить себя выполнению своих действительных обязанностей, предался светским развлечениям и неожиданно взялся играть роль простака. Правда, он регулярно сообщал мне о "Посте" — эту кличку мы выбрали для Зорге — но не было случая, чтобы сведения, которые он направлял мне, не содержали положительного отзыва о Зорге. Мейзингер постоянно подчеркивал хорошую репутацию, которой Зорге пользовался и в немецком посольстве в Токио, и в японских учреждениях. Не могу не упомянуть, что иногда он разговаривал по телефону и с Мюллером, беседовавшим со своим земляком на баварском диалекте, который почти никто не понимал.
Эти сообщения меня сначала успокоили, тем более что полученный мной через Ритгена информационный материал Зорге казался полезным и не возбуждал подозрений в дезинформации.
Первый удар я получил в начале 1941 года. В то время в Берлине находилась делегация сотрудников японской полиции.
Я неоднократно беседовал с ними, и однажды руководитель этой делегации неожиданно спросил меня, не поручено ли Мейзингеру осуществлять тайное наблюдение за немецкими гражданами, проживающими в Японии. Я ответил отрицательно. В ходе беседы японец еще раз вскользь заметил, что, по его мнению, разумнее было бы, если бы Мейзингер для этого сотрудничал с японскими учреждениями, которые в любое время готовы предоставить к его услугам свой богатый опыт. Из этих высказываний мне стало ясно, что Мейзингер выполняет свое задание крайне неумело, возбудив подозрения японцев.
К тому времени Зорге сообщил нам оценку общего положения, согласно которой он считал вступление Японии в Тройственный пакт всего лишь политической манипуляцией, не имеющей для Германии никакого реального военного значения. После начала войны с Россией он также указал на то, что Япония ни при каких обстоятельствах не нарушит пакта о ненападении, заключенного с Россией; война в Китае, по его утверждению, предъявляет колоссальные требования к военному потенциалу Японии — прежде всего военно-морской флот настоятельно требует установления контроля над южной частью Тихого океана. Он заключил это из характера снабжения сухопутных войск нефтью и горючим — по его мнению, этих запасов хватит лишь на полгода. Тот факт, что военно-морской флот располагал значительными ресурсами, свидетельствовало, как он считал, о смене главных направлений военных действий".
Таким образом, о том, что Япония в 1941 году не выступит против СССР, Зорге известил и Сталина, и Гитлера. Как заключил Шелленберг, "Зорге был разведчиком-одиночкой, верившим, пожалуй, в возможность искреннего примирения между Россией и Германией в результате установления нового (коммунистического) общественного строя; большую роль в развитии его мировоззрения сыграло происхождение (его мать была русской, а отец много лет прожил в России). Он не только отвергал национал-социализм и фашизм, но, видимо, в глубине души испытывал к нему величайшую ненависть.
Объяснить, почему русская разведка столь щедро предоставила ему большую личную свободу действий, — вопреки своему обыкновению направлять деятельность своих агентов строгими директивами — мне представляется возможным только тем, что русские правильно поняли характер Зорге. Они знали, что Зорге может приносить пользу, только живя в обстановке "презренной" свободы, к которой он, несмотря на свое отрицательное отношение к буржуазному образу жизни, был приучен с детства, воспитываясь в традициях западного индивидуализма. И то, что он ни в своих показаниях, ни во время длительного заключения в Японии не только не признался, но и словом не обмолвился о своем сотрудничестве с Берлином, можно в равной степени объяснить его сильной индивидуальностью и своенравием — его связывали с бывшим командиром подводной лодки, кавалером ордена Pour le merites фон Ритгеном личные узы, и в рамках политической игры такая дружба оставалась для него неприкосновенной. Такой вывод, я думаю, позволяет сделать информация, которую он поставлял, так как Зорге, при всем своем неприятии национал-социалистского режима, ни разу не сделал попытки дезинформировать нашу разведку".
То, что Зорге во время следствия не признался в работе на германские спецслужбы, вполне объяснимо. Такое признание могло только ухудшить его положение. Улик, доказывающих причастность Зорге к такой работе, в руках японцев не было. О том, что часть материалов Зорге передается немцам, его подчиненные не знали. Кстати, необходимостью передавать материалы в германское посольство можно объяснить то, что Клаузен не уничтожал оригиналы материалов даже после того как передал их по радио в виде шифрограмм.
В течение всего 1940 года Зорге, как через курьеров, так с помощью радио, не переставал снабжать Москву текущей информацией о военном производстве Японии, ее воздушных и моторизованных силах. Он информировал 4-е Управление о решимости японской армии реформироваться по германской модели, делая упор на создание высокомеханизированных танковых соединений.
А вот какого рода информация поступала от "Рамзая" по поводу возможного нападения Германии на СССР.
21 сентября 1940 года Зорге прислал в Москву сообщение, касающееся Тройственного пакта, — возможно, одно из тех, которые Проскуров обсуждал с капитаном Ивановым:
"От посла Отта… Японцы готовы подписать пакт и оказывают давление на посла Отта о скорейшем его подписании… В связи с этим Риббентроп отравился в Италию, чтобы получить согласие Италии… Немцы будут пытаться привлечь к этому пакту Советский Союз. В пакте нет ни одного пункта, направленного против СССР, что и будет опубликовано…"
28 декабря 1940 года Зорге радировал в Центр: "Каждый новый человек, прибывающий из Германии в Японию, рассказывает, что немцы имеют около 80 дивизий на восточной границе, включая Румынию, с целью воздействия на политику. СССР. В случае, если СССР начнет развивать активность против интересов Германии, как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков — Москва — Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средству, если будут принуждены на это поведением СССР. Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно, что Красной Армии нужно, по крайней мере, 20 лет для того, чтобы стать современной армией, подобной немецкой… Новый ВАТ в Токио заявил мне, что цифра в 80 дивизий несколько, видимо, преувеличена". Эта информация была доведена до сведения Сталина и Молотова.
Между прочим, германский военный атташе в Токио был совершенно прав. К концу 1940 года немцы еще далеко не имели 80 дивизий у советских границ.
В шифрограмме Зорге, посланной 2 мая 1941 года, говорилось: "Я беседовал с германским послом Оттом и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.
