А насколько командование русской армии вообще могло действовать в варианте, изложенном Мартыновым? Назовем этот вариант условно «Анти-Плевна». Ведь очевидно, что после 28 июня (10 июля) наступательный запал русской Дунайской армии на главном направлении Балканы – Константинополь стал постепенно угасать. И только после капитуляции плевненского гарнизона 28 ноября (10 декабря) 1877 г. воспылал вновь. Так что же – все дело в этой географической точке и укрепившемся в ней стойком гарнизоне под руководством талантливого полководца?
Любопытна запись, сделанная П.Д. Зотовым в октябре 1877 г.: «…Осман может морально нас потрясти, ежели… уйдет из Плевны в Орхание и там снова засядет и предложит себя выбивать. Я бы на его месте так и сделал (курсив мой. – И.К.). Плевну он держал достаточно долго, целых три с половиной месяца, столько же может нас держать и под Орхание или в Телише. Гурко с одной кавалерией его не остановит[421]. <…> Мы же на него эффекта никакого не произведем, так как он давно знает и видит наше намерение его окружить»[422].
Да, вполне допускаю, что отодвинутый после «Третьей Плевны» на свою изначальную должность командующего IV корпусом генерал Зотов был полон желчной иронии. Но все же весьма показательно, что один из главных чинов русской Дунайской армии, осторожный Павел Дмитриевич Зотов, говорит об абсурдности того, чем занималась без малого половина этой армии под Плевной. При этом Зотов не знал того, что в то время, когда он доверял дневнику свои мысли о Плевне, султан приказал Осману-паше держаться в ней любой ценой и продолжать сковывать силы русских. «…В умах константинопольских властей, – вспоминал хорошо знакомый с этой ситуацией В. Бекер-паша, – Плевна приобрела какое-то заколдованное значение»[423].
Но генерал Зотов не знал того, что еще ранее точно такие же мысли о Плевне высказывал и находившийся в должности главкома турецкой Дунайской армии Мехмед-Али-паша. Он утверждал, что «Плевна сделала свое дело и что армия Османа-паши должна была отступить в направлении к Орхание, если только Ловча не могла быть снова занята. <…> Отступление Османа к Орхание увлекло бы русских далее от их базы и уединило бы совершенно армию цесаревича». Но настойчивые советы Мехмеда-Али игнорировались, а доблестный Осман-паша, который после отражения третьего штурма уже «вовсе не стоял за удержание своей позиции», тем не менее оказался прикованным к ней приказами константинопольских «стратегов»[424].
Суть дела, конечно же, была не в Плевне. Какой-нибудь другой город мог вполне сыграть аналогичную роль в той войне. Уже сама «Плевна» готовила себе «дублеров». По линии софийского шоссе – этой, без преувеличения, «дороге жизни» плевненского гарнизона – турки сумели укрепить Телиш, Горный Дубняк и Дольний Дубняк. Овладение названными пунктами дорого обошлось русской армии.
Но роль «Плевны» вполне могла достаться и гораздо более укрепленному месту. Рущуку, например. Ведь задача овладения этой по-настоящему серьезной крепостью ставилась русскими разработчиками военной кампании на Балканах. В так называемом плане главнокомандующего, составленном генералом Левицким в начале ноября 1876 г., на решение этой задачи отводилось две недели. А в более раннем плане генерала Обручева и того меньше – одна неделя![425]. И хотя планы этих генералов исходили из того, что Рущуком будут заниматься части особой армии, призванной обеспечивать тыл и фланги основного наступления на Константинополь, тем не менее вопрос напрашивается сам собой: если турки в земляных редутах Плевны смогли так повлиять на ход войны, то как бы они это сделали в капитальных укреплениях Рущука при столь залихватских планах русского командования по его овладению?!
А фортификации Адрианополя, а расположенная ближе к турецкой столице оборонительная линия в районе Чаталджи?! «…Как можно сдать такие позиции…» – недоумевал Скобелев в январе 1878 г., восхищаясь их инженерной продуманностью, очевидно являвшейся плодом британских специалистов[426]. Взять такие укрепления – не то, что плевненские. Этими мыслями Михаил Дмитриевич откровенно делился со своими соратниками. Если бы турки своевременно заняли эти укрепления и организовали здесь оборону, то цена, заплаченная русскими за Плевну, показалась бы весьма умеренной.
Плевненский капкан – прежде всего «творение» русского верховного командования. Это следствие серьезных кадровых проблем, дефектов в планировании, организации и управлении военными действиями русской Дунайской армии.
Но, разбирая решения и действия русского командования, невольно начинаешь задаваться вопросами: а может быть, их сковывали серьезные внешние условия, отнюдь не военного характера, и в этой ограниченности как раз и скрыты глубинные корни «Плевны»? Ответ же на вопрос – почему не реализовался вариант «Анти-Плевна»? – может быть, тоже надо искать здесь.
Так, распутывая нить «плевненского» клубка, мы непременно упираемся в комплекс проблем гораздо более широкого плана. И если подбирать ему обобщенное название, то лучшим, на мой взгляд, будет только одно – «Константинополь».
Часть II
Константинополь
Финальная сцена фильма – прощание на константинопольском вокзале Фандорина и Вари Суворовой. «Упущенная возможность счастья. <…> Фильм об этом», – говорил в видеоприложении к вышедшему на DVD «Турецкому гамбиту» Б. Акунин. Конечно же, об этом, но ведь не только…
Плевненская эпопея закончена, и в фильме во весь экран зритель видит карту, на которой красными стрелками под бравурный марш показана стремительность русского продвижения к Константинополю. Практически без боя занят Адрианополь (Эдирне), и в привокзальном кафе генерал Соболев (М.Д. Скобелев) в кругу своих подчиненных и друзей отмечает предстоящее победное завершение войны.
На станцию тем временем прибывает поезд с турецкими парламентерами для заключения перемирия. «А как было бы эффектно: русский Белый генерал прибивает щит к воротам Царьграда», – мечтательно восторгается капитан Перепелкин – тот самый турецкий супершпион Анвар-эфенди (в романе им является французский журналист Д’Эвре). «Штабные не дадут», – сквозь зубы отвечает Соболев. Однако идея Перепелкина подхвачена, и с подачи Д’Эвре отважный Соболев решается с батальоном солдат «прокатиться» в турецкую столицу. По дороге пункт назначения меняется, и они оказываются в Султан-Капусе (в романе поезд едет в Сан-Стефано), из окон домов которого героям фильма как на ладони видны Константинополь и Босфор.
«Царьград! – взволнованно сказал Соболев, глядя в окно на мерцающий огнями великий город. – Вечная недостижимая мечта русских государей. Отсюда – корень нашей веры и цивилизации. Здесь ключ ко всему Средиземноморью. Как близко! Протяни руку и возьми. Неужто опять уйдем несолоно хлебавши?» – так говорил в романе генерал Соболев, находясь в Сан-Стефано[427]. Так или примерно так думал и мог говорить реальный Михаил Дмитриевич Скобелев зимой 1878 г. Так или примерно так говорили и думали в то время очень многие в России.
Далее же в фильме следует сцена, удивление от которой во многом и побудило меня к написанию настоящей книги.
В комнату, где находился со своими офицерами Соболев, врывается Фандорин, и между ними происходит следующий диалог:
– Господин генерал, Вы понимаете, что Вы натворили?
– Подпалил бороду турецкому султану.
– Скорее бакенбарды государю императору. Вот, видите?
С этими словами Фандорин быстро подходит к окну.
– Вижу, Царьград…
– Нет же, вон там – это английская эскадра. – Фандорин из окна указывает на пролив, и в этот момент на экране зритель видит не менее дюжины британских боевых кораблей. – Согласно сепаратному англо-турецкому протоколу, стоит хотя бы одному русскому солдату войти в Константинополь – эскадра открывает огонь. Англия объявляет войну России. Наша армия и без того обескровлена. <…> Генерал, – почти молящим тоном говорит Фандорин, – мы не можем воевать с Англией. Малейшая ошибка – и будет как в Крымскую войну.
– Черт! Отходим. Труби сбор.
Этими словами завершается тема войны в фильме. Его создатели именно здесь ставят точку и тем самым по-своему отвечают на вопрос: почему все же русская армия не взяла Константинополь зимой 1878 г.?
Мы не могли воевать с Англией, мы боялись, чтобы не получилось как в Крымскую войну, – отвечает нам Акунин словами своего героя.
Вот здесь мы и подошли к тому самому «комплексу вопросов», далеко выходящему за рамки текущих военных действий. Речь идет о целях войны, ее планах, международном и историческом контексте, внутренних ресурсах государства и страны, состоянии умов тех, в чьих руках находилась судьба России, – в общем, обо всем том, что представляло своеобразную философию той русско-турецкой войны. И чтобы разобраться в этом, нам придется отмотать пленку истории назад.
