Лагутин поднялся на ноги, оправил гимнастерку под ремнем и произнес, едва сдерживая раздражение:
— Не знаю, сами вы заблуждаетесь или кто-то умышленно водит вас за нос, но мешать следствию не позволю. Жалуйтесь в губком — это ваше право. А наша чекистская обязанность — выявлять и обезвреживать тех, кто покушается на Советскую власть! Кончен разговор!..
— Ты еще пожалеешь об этом! — затряс костлявым пальцем Польских.
— Жалеть будете вы, что защищали злостных контрреволюционеров!
— Я доложу товарищу Троцкому, что немотивированными арестами ты парализуешь деятельность штаба, играешь на руку врагам, наносишь вред обороне республики! — уже у дверей пригрозил Малинин, натягивая на лысую голову суконный картуз.
Сразу же из кабинета Лагутина «защитники» Дробыша направились в губком партии. Вечером председателя губчека вызвал к себе товарищ Павел. Отношения между ними всегда были теплые, доверительные, но на этот раз в голосе секретаря губкома Лагутин почувствовал тревогу.
Коротко рассказал, как была разоблачена группа Дробыша: о внедрении Вагина, о штабс-капитане Бусыгине, о складах оружия, найденных в городе после допросов арестованных. Все эти факты постепенно переубеждали товарища Павла.
— Малинин говорил, против Дробыша нет прямых улик, Так ли это? — спросил он.
— Списки заговорщиков мы нашли у него в квартире, а не в карманах убитого Поляровского. Какие еще нужны улики?
— Почему никто из арестованных не назвал Дробыша руководителем подпольной организации? Ты мне вот это объясни.
— Дробыш предвидел вероятность провала и наладил строжайшую конспирацию. Июльский мятеж многому научил не только нас, но и местных контрреволюционеров — они стали действовать изворотливей, хитрей. О том, что он руководитель, знали только трое заговорщиков — Ляхов, Смолин и Гусицын. Но они стоят за него горой, все валят на Поляровского.
— А этот раненый парень, твой сотрудник? Он может сейчас дать показания против Дробыша?
— Состояние его очень тяжелое.
Товарищ Павел задумался, бросил на Лагутина быстрый, строгий взгляд и решительно произнес:
— Хорошо, я позвоню председателю Ревтрибунала, чтобы он утихомирил Малинина, дал тебе возможность закончить следствие. Думай сам, как изобличить Дробыша, чтобы у Троцкого и других не осталось сомнений в его предательстве.
Из губкома Лагутин вышел успокоенный, факты убедили партийного секретаря, что чекисты действовали правильно.
На другой день из Рыбинска вернулся начальник иногороднего отдела. Лагутин рассказал ему последние новости, добавил:
— Если Троцкий будет настаивать на освобождении Дробыша, придется подключать к следствию поручика Перова.
Лобов положил на стол несколько исписанных страниц:
— Не надо, Михаил Иванович. Дробыш сам себя разоблачил.
— Что это? — склонился над бумагами Лагутин.
— Инструкции рыбинским заговорщикам, написанные собственноручно полковником Дробышем. Нашел у руководителя рыбинского подполья капитана Есина.
— Знакомая фамилия.
— Есин — участник июльского мятежа Рыбинске. Тогда удалось скрыться, потом по фальшивым документам устроился в уездную милицию.
— Вспомнил. Его отряд брал Коммерческое училище, где должен был разместиться их штаб.
— Там все было подготовлено к новому восстанию, — продолжил Лобов. — Даже день назначили — десятое мая. План, судя по этим инструкциям, был тот же, что и в июле восемнадцатого, — начать сразу в Ярославле и Рыбинске с одновременным наступлением интервентов с севера.
Прочитав инструкции, Лагутин сказал:
— Теперь Малинин и Польских мигом угомонятся. Готовился новый мятеж, а они заговорщиков выгораживают.
— Может, заодно с Дробышем?
— Вряд ли, действуют они грубо и непродуманно. Вероятней всего, они просто пешки в чьей-то игре. Того же Троцкого. В любом случае теперь можно передавать дело в Ревтрибунал. Против таких фактов возразить будет нечего.
Лобов в сомнении произнес:
— А может, оставить эти бумаги про запас?
Лагутин посмотрел на начальника иногороднего отдела недоуменно. Тот объяснил:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Если за Малининым и Польских стоит председатель Реввоенсовета, то их сейчас, в запале, никакие доводы не остановят. И Лев Давыдович при его раздутом самомнении свою ошибку с Дробышем не захочет признать. Значит, главное сражение нам дадут впереди. Вот на тот случай и припасти инструкции Дробыша. А заодно посмотреть, как его защитники дальше будут действовать, как проявят себя.
Лагутин с сожалением сложил инструкции в отдельную папку — доводы начальника иногороднего отдела показались ему вескими.
— Убедил, Андрей Николаевич, — вздохнул он. — Обидно только: защищаем Советскую власть, а перед тем же Троцким юлить приходится.
— Не пойму, что он за человек. Почему возле него столько всякой дряни?
— Время покажет.
— Оно, время, всему оценку даст, — согласился Лобов.
Они не договаривали, хорошо понимая друг друга.
Лобов спросил председателя губчека о Бусыгине.
— Арестованный адвокат Нагорный признался: штабс-капитан часто ночевал у его сестры в Хожаеве. Послали туда наряд чекистов, но Бусыгин так и не появился там. Нюх у него прямо собачий.
— Скрывается в городе?
— Кто знает. Между ним и Дробышем не было полного согласия. Полковник осторожничал, старался оттянуть мятеж до подхода интервентов. Штабс-капитан действовал наглей, говорил Нагорному, что в городе есть люди, хоть сейчас готовые к восстанию, что за Волгой собираются отряды из бывших офицеров и дезертиров. С одним из таких отрядов вы с Тихоном перестреливались на Гурылевском хуторе. Возможно, Бусыгин опять в лесах. Так или иначе, но кроме группы Дробыша он поддерживал связи еще с какой-то организацией…
7. Госпиталь
Как только Тихон немного окреп, к нему пропустили начальника иногороднего отдела.
От него узнал о списке, спрятанном в пресс-папье. Аресты обошлись без перестрелок — безотказно действовал переданный Тихоном пароль: «Я от Василия Васильевича».
Рассказал Лобов и об исчезновении штабс-капитана Бусыгина. Но Тихон чувствовал: чего-то он не договаривает. На расспросы начальник иногороднего отдела не сразу ответил:
— Троцкий пытается опротестовать арест Дробыша, требует вынести этот вопрос на Коллегию ВЧК.
— Зачем? Ведь тут все яснее ясного!
— Нам-то ясно, а ему кто-то иначе дело представил.
На другой день в город приехал представитель ВЧК. Он разговаривал с Лагутиным, с товарищем Павлом. Малинин и Польских занервничали, в обход губчека хотели освободить Дробыша. Чекисты расценили это как преступление по должности, арестовали их. Кто-то сразу же донес об этом в Реввоенсовет. Из Петрограда примчался представитель Троцкого, требовал отдать Лагутина под трибунал. Ни с чем уехал в Москву — губком партии одобрил действия председателя губчека.
Лобов в госпиталь неделю не заходил, Тихон беспокоился, что происходит в губчека. И в это время его навестил неожиданный посетитель.
Озираясь по сторонам и кого-то разыскивая глазами, в палату вошел мальчишка в накинутом на плечи халате, свисающем почти до полу. Худенькое лицо показалось Тихону знакомым, пригляделся и окликнул:
— Пашка!
Тот обрадованно заулыбался, заспешил к нему.
— Ты как здесь очутился?
— Вас пришел проведать, товарищ Вагин, — по-взрослому энергично пожал Пашка его руку, сел на табуретку, положив на колени островерхую «богатырку» с красной звездой. Под халатом плотная гимнастерка, крепкие брюки, подпоясанные кожаным ремнем. — Едва признал вас, товарищ Вагин, — солидно откашлялся в кулачок мальчишка. — Ужас, как отощали.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Крови много потерял. Сейчас уже оклемался, в прежний вид прихожу. А вот тебя, Пашка, и впрямь трудно узнать — вон как вырядился.
— Это меня дядя Миша, — смутился мальчишка.
— Какой дяди Миша?
Лицо Пашки стало серьезным и грустным:
— Помните, вы меня в госпиталь вели, так все спрашивали, какая у меня фамилия?
