во дворе – про «убитую собаку» и прочие объяснения Маленького Юсупова, данные им городовому, вы не знали, и поскольку собирались привлечь солдатиков к уборке тела, а в этом случае солдатики неминуемо узнали бы, кто именно убит во дворе… и поскольку вам важно было немедленно снять с «царственного юноши» малейшее подозрение в пролитии им крови, – вы и появились так помпезно в парадной и так поспешно сделали свое «чистосердечное признание» этим двум случайным свидетелям… «Я, я убил!» Вот, по-видимому, таков был ваш план, созревший в короткие минуты, пока вы шли по дворцу по направлению к парадной лестнице. Подведем итог. Первое. После того как пришлось кончать с жертвой громко и грязно и все пошло вкривь и вкось, у вас, то есть у вас и у Маленького Юсупова,
независимо друг от друга появилис
ь два плана выправления катастрофического положения. И эти два плана прямо противоречили один другому. По версии Маленького, никого не убили, кроме какой-то там дворовой собаки, ради которой не стоит поднимать шум, а по вашей версии – убили, да не кого-нибудь, а самого Григория Распутина! Вот эта несогласованность ваших действий и окажется роковой. И второе. Поскольку уже ясно, что во время стрельбы по Распутину во дворе присутствовало третье лицо, то ваш план и план Маленького Юсупова, все эти ваши объяснения городовым и патетические признания солдатам, бросают густую тень подозрения на лицо, присутствие которого у дворца в момент стрельбы по жертве и вы, Владимир Митрофанович, и вы, князь, категорически отрицаете. То есть, на Его императорское высочество великого князя Дмитрия… Царственного Дмитрия. Ну а теперь мы можем проследить, как развивали вы свои планы по спасению положения и к каким результатам это привело. Итак, вы, Владимир Митрофанович, полный уверенности, что Маленький Юсупов совершенно потерялся и полностью «невменяем», отправились на его поиски?
– Я направился к нему, чтобы его успокоить.
– А что поделывали вы, Феликс Феликсович? Помниться, отдав распоряжение убрать тело, вы проследовали во дворец?
– Я быстро направился к дому. Войдя в кабинет, я окликнул Пуришкевича, но его там не оказалось. Мне было не по себе. Я прошел в уборную, чтобы выпить воды. В это время вбежал Пуришкевич.
– И как вы нашли князя, Владимир Митрофанович? Что он делал и как себя чувствовал?
– Я застал его в ярко освещенной уборной, наклонившимся над умывальной чашкой, он держался руками за голову и без конца отплевывался…
– Владимир Митрофанович, вы сообщили князю о своем решении взять на себя ответственность за выстрелы, которыми был убит Распутин? О чем вы говорили с ним?
– «Голубчик! Что с вами, успокойтесь, его уже больше нет! Я с ним покончил! Идем со мной, милый, к вам в кабинет».
– То есть вы ничего Маленькому не сказали и по-прежнему считали, что Маленькому плохо?
– Юсупов, испытывавший, по-видимому, тошноту, посмотрел на меня блуждающим взглядом, но повиновался, и я, обняв его за талию, бережно повел на его половину. Он шел, все время повторяя: «Феликс, Феликс, Феликс…» Очевидно, что-то произошло между ним и Распутиным в те короткие мгновения, когда он спустился к мнимому мертвецу в столовую, и это случившееся сильно запечатлелось в его мозгу.
– Так все и было, Феликс Феликсович?
– Пуришкевич, поддерживая меня под руку, повел в кабинет. В глазах у меня темнело, мне казалось, что я сейчас упаду…
– А теперь, Владимир Митрофанович, опишите, пожалуйста, подробно сцену, которая разыгралась после того, как вы и Маленький Феликс вышли в тамбур, соединяющий винтовую лестницу и кабинет, в который вы направлялись.
– Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю. Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в свой кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина… и стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску с каким-то диким остервенением и в совершенно неестественном возбуждении! Я, стоявший наверху у перил, в первое мгновение ничего не понял и оторопел… потом я пришел в себя и крикнул солдатам скорее оттащить Юсупова от убитого, ибо он может забрызгать кровью и себя, и все вокруг, и в случае обысков следственная власть, даже без полицейских собак, по следам крови раскроет дело. Солдаты повиновались, но им стоило чрезвычайных усилий оттянуть Юсупова, который как бы механически, но с остервенением, все более возраставшим, колотил Распутина по виску. Наконец князя оттащили. Оба солдата под руки подняли его наверх и, сплошь забрызганного кровью, опрометчиво усадили на глубокий кожаный диван в кабинете. На него было страшно смотреть, до такой степени был ужасен его вид с блуждающим взглядом, с подергивающимся лицом и бессмысленно повторявшим: «Феликс, Феликс, Феликс, Феликс…»
– Скажите, Владимир Митрофанович, как вы объясняете смысл этой безобразной сцены? Зачем Маленькому Юсупову понадобилось избивать мертвое тело? Как вы думаете?
– Он, отравлявший его и видевший, что яд не действует, стрелявший в него и видевший, что и пуля его не взяла, очевидно, не хотел верить в то, что Распутин – уже мертвое тело…
– Ну, ваш ответ только лишний раз доказывает, что сомнительный спектакль, затеянный маленьким хитрецом, вы безоговорочно приняли за чистую монету. А вы сами, Феликс Феликсович, как можете прояснить для нас смысл кровавого безобразия, учиненного над телом убитого человека?
– Я чувствовал себя очень плохо, голова кружилась, я едва мог двигаться… но все же машинально взял со стола резиновую палку и направился к выходу из кабинета. Сойдя, я увидел Распутина, лежавшего на нижней площадке…
– А вот Пуришкевич только что утверждал, что вы сперва увидели тело и только потом, только потом вполне целенаправленно побежали в кабинет за своим резиновым оружием и, завладев им, бросились к телу. Не «машинально» взяли палку, а специально бегали за ней в кабинет. Вот вы спросите сейчас, Феликс Феликсович, почему нас так интересует этот эпизод? Ну овладел вами от волнения необъяснимый приступ безумия, от волнения, от страха – так это бывает, и довольно часто, с убийцами, и нет особого смысла во все это глубоко вдумываться. Аффект-с! Но нет и нет! Есть в этом смысл! Любой человек, мало-мальски сведущий в области психиатрии, не даст покривить душой – подтвердит вам, что в любом, даже самом необъяснимом и самом причудливом безумии, на самом дне его, всегда лежит вполне реальная и вполне объяснимая подоплека. Вот она-то нас и интересует, коль скоро мы решили оставить как можно меньше «необъяснимого» во всей этой малообъяснимой истории. Поэтому
