Читаем без скачивания Cамарская вольница. Степан Разин - Владимир Буртовой

— Сомнение взяло князя, не сошли ли стрельцы на том струге к вору Стеньке на Яик?

— Вот-вот, дьяк! Умен был князь, умен! Да и мы не простофили! Воротятся скоро наши сотники, снимем спрос, тогда и порешим — давать ли ей жалованье. Ну, будет!

Дьяк аккуратно убрал читанные уже челобитные в отдельный ящик стола, приблизился к воеводе и шепотком, чтобы ушастые подьячие и писаря в соседней горнице не разобрали, сообщил:

— Идут уже стрельцы из Астрахани, побыв немалое время бок о бок с воровскими казаками Стеньки Разина… Страшусь я, Иван Назарыч, не нахватались бы они там воровских же мыслишек. Нет ли каких смутных дум в головах? Мой сынишка Ондрюшка в сотне Мишки Пастухова в походе. Воротится — можно поспрошать тайно…

Воевода вскинул на дьяка долгий, внимательный взгляд, крякнул в кулак, покрутил на указательном пальце клок бороды, отвел глаза на окно — караульные стрельцы, оставив крыльцо приказной избы, у колодца чешут языки с пришедшими по воду молодками.

«По глазам вижу: любит дьяк деньгу хапнуть, любит… Но смекалист брылястый Яшка, смекалист… — с некоторым удовольствием и даже с радостью в душе подумал Иван Назарович. — То доброе дело, хорош будет в службе». — Встал, давая понять, что пора и роздых себе взять от дел.

— И я о том же, дьяк, помыслил, когда вспомнил про Астрахань и про наших тамо стрельцов, — и опасливо добавил: — Надобно к тем стрелецким командирам особливо надежные уши приставить!

— Тяк-тя-ак! — с улыбкой прошептал дьяк и от удовольствия сухими ладонями потер. — Есть такие уши у меня, есть…

— А коль будут какие смутные доносы о ворах, то и будем выдергивать крамольников к пытке и сыску, чтоб извести заводчиков всякой смуты… Ну, а теперь идем в собор, вона, заблаговестили уже к обедне.

2

Руки Анницы покраснели быстро — вода в реке Самаре была еще довольно холодной. После каждой прополосканной рубашки Анница сжимала пальцы в кулачки, подносила к губам и отчаянно дула на них теплым дыханием. Чуть пообок с помостом, на котором она полоскала в щелоке отстиранное белье, молодой и красивый стрелец с лодки, носом приткнутой к берегу, удочкой ловил рыбу. Из деревянного ведра у его ног то и дело брызгами выплескивалась вода — там тревожились за свою участь пойманные рыбы. И всякий раз, когда Анница отдыхивала красные, застывшие до ломоты пальцы, стрелец поворачивал к ней свежее, с короткими усиками лицо, ласково и сострадательно улыбался, но молвить утешительное словечко не осмеливался…

Как уж так случилось, Анница и в ум взять не успела — должно быть, мокрое и оттого тяжелое рядно за что-то зацепилось, а она резко дернула и не удержалась на самом краю помоста — да вдруг ухнула головой вниз, и студеная вода тяжким мельничным колесом стиснула ей тело… Не то чтобы она не умела плавать — на воде выросла, да от испуга и холода на какой-то миг растерялась, втянула в себя не туманного поутру воздуха, а тяжелой глубинной водицы…

Очнулась, когда изо рта и из носа хлынула вода, а в легкие неизречимой благодатью влился сладчайший упоительный воздух! И тут же зашлась в очистительной рвоте: с закрытыми еще глазами, лежа животом на каких-то мягких бугорках, она не видела, но словно в угарном бреду чувствовала, что кто-то ловко и бережно мнет ей ребра, помогая избавиться от воды. Когда ее, почти полностью пришедшую в сознание, перевернули лицом вверх, Анница открыла глаза и увидела над собой покрасневший от холода лоб молодого стрельца, два карих глаза, которые с тревогой всматривались в ее словно бы застывшее и почти безжизненное лицо. Разглядела Анница и маленькую черную родинку, скрытую в начале левой брови, у переносья. Заметив это, Анница осознала, что она укутана в сухой кафтан стрельца и лежит у него на коленях, а сам стрелец сидит на траве, подальше от сырого песка, и глаза у него жгучие-жгучие, с глубокими сполохами огня. И Анница инстинктивно уловила, что молодой стрелец взволнован не только случившейся бедой, но и тем, что держит в своих руках — быть может, впервые в жизни! — девичье тело.

Анница резво крутнулась, чтобы встать на ноги, однако это ей удалось не сразу — мокрый сарафан так плотно обтянул ее ноги, что их очертания угадывались, словно бы и не было никаких одежд.

— Не пяль глаза, бесстыжий! — Анница пыхнула румянцем стыда, что окончательно привело ее в сознание. — Ишь, ухватил…

— Эва-а, — с удивлением пробормотал смущенный и пристыженный стрелец, сам весь мокрый до ниточки, и в то же время запахнул на девице свой кафтан, чтобы холодный воздух не пронзил ее хрупкое тело. Анница не противилась. — Заговорила утопленница! Аль у водяного царя тебе лучше было? — Но тут же, едва Анница крепко встала на ноги, отступил от нее, любуясь дивной девичьей красотой. — Отчего ж я тебя прежде здесь не встречал? Как кличут тебя, русалочка самарская?

— Как кличут, у маменьки моей да у тятеньки спроси, — ответила Анница, пытаясь привести мокрые волосы в порядок. И снова пыхнула румянцем: эка смотрит на нее молодой да пригожий стрелец! И прежде не раз уже ловила на себе такие же горячие взгляды мужчин, только они вызывали у нее один гнев и досаду. А ныне отчего сама волнуется? Не оттого ли, что взгляд этот горячий словно до донышка души своим теплом достает?..

— Что спас, за то и Господь спасет тебя, — и с явным запоздалым извинением поклонилась стрельцу поясно. А как выпрямила тонкий стан да как глянула на своего избавителя, а потом и на себя, то и ахнула! Вот тебе и русалочка! На чужой погляд болотной жабе подобна, в прибрежной грязи извалявшейся.

Анница, забыв скинуть стрелецкий кафтан, живо подхватила долбленое корыто с бельем и заспешила наверх от берега реки. За нею неотступно, словно смиренный бычок на веревочке, шел молодой стрелец со злополучным рядном в руке, с которого на пыльную дорогу обильно капала прохладная вода, оставляя темные круглые пятнышки на сером фоне.

Оказалось, что Анница жила на посаде в Болдыревой слободе. За изгородью, близ неширокой перебоины из реки Самары в реку Волгу, виднелся рубленый дом с двумя березами перед окнами, и когда Анница открыла калитку и шагнула во двор, следом, пригнув голову под дощатым карнизом над воротами, ступил и стрелец.

Возле сараюшки пожилая уже женщина в простенькой мужской однорядке и в хлопчатом сером платке кормила индюшек. В загоне хрюкала свинья, повизгивали весеннего опороса поросята. Женщина, с лицом морщинистым, но и не без следов былой привлекательности, обернувшись на скрип калитки, уронив объемистое решето с зерном, всплеснула ладонями, все поняв на свой бабий лад, заголосила:

— А-я-яй! Какой позор ты, доченька, свалила на мою голову! — и ладонями ударила себя по щекам. — Да что же это за напастие на меня, старую, беззащитную? Да неужто и вправду люди говорят, не выросла еще та яблонька, чтоб ее черви не точили! Что же ты, доченька, натворила над собой, и кому я теперь тебя выдам, горемычную-у, порченую да бесприданную…

Анница сдвинула темные, будто перышки из вороньего крыла, брови и неожиданно сурово прервала понятные ей материнские причитания:

— Ну вот! Опять наскочил цыган на жидовина и никак не отцепится! Который раз ты тако вот на меня грех вешаешь, перед людьми срамишь!? — и надоумила оторопевшую от отповеди матушку. — Поклонись стрельцу, матушка, он меня с речного дна вынес и откачал… Голосила бы ты ныне и в самом деле не мимо горя, не пошли его Господь на Самару рыбу ловить…

Женщина смущенно вытерла рот концом чистого платка, нерешительно затопала лаптями на месте, не замечая просыпанного зерна, потом, словно взяв разбег, шагнула встречь мокрому, в одной рубахе и в портках, молоденькому стрельцу, неловко поклонилась.

— Не обессудь, добрый человек, за глупые бабьи слова и слезы… Одна у меня радость и один у меня ненадежный клад-сокровище — доченька моя Анница… Живем в бедности, молим у Господа хлеба на каждый день. Думала выдать ее за богатого. Да, видно, не зря люди бают, что богатый, как бык рогатый, в нашу тесную калитку не влезет… А задарма кому же не хочется спелую малинку с куста скубнуть! Грех так и висит над нашим домом, и родителя оборонить у нас нету, помер ее батюшка родный…

Молодой стрелец смущенно развел руками, растягивая выкрученное по дороге рядно.

— Ваше, возьмите! — принял от Анницы свой кафтан, накинул на себя, и словно ее теплые руки на своих озябших плечах почувствовал, даже сердце зашлось от радости. И пока девица шла через двор к простенькому, с круглыми столбами крылечку, она спиной, затылком чувствовала, что ей вослед смотрят восторженным взглядом. И зашлось сердце в вещем предчувствии — неужто судьба?

И не ошиблось девичье сердце — все лето не отходил от Анницы бравый стрелец Миша Хомутов, а по осени, пересилив робость, прислал сватов… И с той поры какими только нежными словами не ласкал-величал он свою «русалочку самарскую…»