На Нюрнбергском процессе трибунал решил судить самых высокопоставленных нацистских гражданских и военных руководителей. В дальнейшем судебное преследование их подданных оставили на усмотрение немецким властям обеих оккупированных зон.
Гитлер, Геббельс, Гиммлер и Борман покончили с собой, а под суд попали Геринг, Гесс, Риббентроп, маршал Кейтель, адмирал Дёниц и другие — всего около двадцати человек. «Включение [в процесс] руководителей СС и СА само собой разумелось, — пояснял вице-президент трибунала Питер Кальвокоресси. — Я думаю, что нам следовало бы рассмотреть вопрос о включении всего руководства нацистской партии вплоть до эшелона, где прекращалось принятие решений… я также считаю, что мы должны были включить участников общего генерального штаба, даже если они и были против Гитлера, поскольку они все же руководили военной агрессией»{248}.
Обвиняемые предпочитали скорее отрицать реальность совершенных преступлений, чем перекладывать ответственность на тех, кто покончил с собой. Так или иначе, и те и другие одинаково рассматривались как главные виновники геноцида и других преступлений против человечества, весь ужас которых был только что публично раскрыт на суде.
Однако вскоре выяснилось, что упрощенный подход в зависимости от роли того или иного руководителя в войне не позволял понять генезис подобной трагедии. Участие в геноциде гестапо, СС, достоверно установленное позже участие вермахта и немецкой администрации в уничтожении целых народов — евреев, цыган, поляков, русских (а также инвалидов и душевнобольных) — вписывалось в более широкий исторический контекст, который не мог быть сведен исключительно к последствиям нацистской идеологии.
В результате углубленных и обобщенных размышлений о социальных, политических и психологических структурах, позволивших (среди прочих факторов) нацистской идеологии укрепиться, часть лиц, которые выступали ее творцами и пропагандистами, оказалась более или менее «дисквалифицирована». Предпочтение было отдано более широкому и глубокому анализу самой природы нацистского режима, роли немецкого общества, а также немецкой и общеевропейской «питательной среде», которая этот режим породила.
Опираясь на прекрасное знание практически всех существующих работ по данной проблеме, Кристиан Инграо отмечает, что, так же как гонения на евреев до 1939 г., их массовое истребление во время войны поначалу совершалось в результате самых различных инициатив, исходивших из многочисленных инстанций, и практики, повсеместно установленной гауляйтерами, СС, а также гестапо и айнзацгруппами. Множество отдельных операций — массовые убийства, организация голода, «газвагены», расстрелы и т. д. — не было синхронизировано, и зачастую они обусловливались местными особенностями. Затем последовала фаза централизации. Ее апогеем стала Ваннзейская конференция, прошедшая в январе 1942 г. Тогда в лагеря смерти и в трудовые лагеря, где смерть также представляла собой обычное явление, поступили приказы о систематическом уничтожении заключенных{249}.
К жестоким актам насилия со стороны непосредственных исполнителей — групп СС, немецкой армии и т. д. — добавлялись карательные операции, проводимые подразделениями пособников нацистов: в частности, прибалтов, украинцев, хорватов и румын. Их участие в карательных операциях возродило былую антисемитскую деятельность эпохи погромов. Присутствие и поведение немецкой армии в оккупированных странах ее только обострило. Примером тому является убийство евреев в Едвабне 10 июля 1941 г. Тогда простые поляки по призыву муниципальных властей приступили к жестокой расправе: «Пришел час поквитаться с теми, кто распял Христа!» Не нашлось ни одного христианина, который позволил бы евреям укрыться у него. В Едвабне присутствовало человек пятнадцать немцев в униформе, но ни один из них не участвовал в убийствах людей, не топил их и не забивал палками. Некоторые немцы даже запечатлели происходившее на фото{250}.
На западе победа немцев позволила антисемитам узаконить собственные устремления. Некоторые руководители государств-сателлитов и коллаборационисты приняли активное участие в Холокосте. Так, например, 3 октября 1940 г. в Виши маршал Петен издал указ о статусе евреев во Франции, которого Гитлер от него даже не требовал. Глава словацкого парламента Йозеф Тисо опередил немцев с идеей «депортировать христопродавцев» сразу после своей встречи с фюрером летом 1941 г.: начали со словацких евреев, живших в Германии. В Хорватии усташи собственноручно вырезали большую часть еврейской общины{251}.
Ввиду подобного — полностью оправданного — расширения и углубления сведений о геноциде евреев и других сопровождавших его карательных операциях затушевывается личная роль во всем этом Гитлера. Тем более что в великом множестве работ авторы не упускают случая отметить, будто фюрер никогда не отдавал письменного или какого-то другого приказа об «окончательном решении» еврейского вопроса — благодаря чему так называемая школа «ревизионистов» вообще отрицает реальность Холокоста. Вот о создании айнзац-групп, о расстреле политработников советской армии существуют четкие приказы фюрера, есть приказ и о том, чтобы заморить голодом население Ленинграда. Известно, в какую ярость впал Гитлер, узнав, что люфтваффе отказалась уничтожить Киев, как он неоднократно требовал «стереть Петербург с лица земли»{252}.
«Неплохо, что слухи приписывают нам план уничтожения евреев: террор — вещь полезная», — еще одна фраза, брошенная Гитлером 25 октября 1941 г. рейхсфюреру СС Гиммлеру и обергруппенфюреру СС Гейдриху, которая, как стали утверждать позднее, якобы свидетельствует об отсутствии «гитлеровского плана геноцида» и намерении использовать «чисто пропагандистские методы запугивания»{253}. Но проект, приведенный в конце концов в исполнение, в любом случае существовал. Да, Гитлер произнес вышеупомянутые слова, но говорил и другое, например, в речи от 30 января 1939 г. объявил о перспективе тотального истребления евреев: «Хоть еврейским финансистам и удалось столкнуть весь мир в пучину мировой войны, результатом этого станет не большевизация планеты и, следовательно, победа евреев, а уничтожение еврейской расы в Европе». Что это, пропагандистская угроза, как многим хотелось верить, якобы направленная только против Рузвельта? Однако Гитлер повторил ее ровно через два года, 30 января 1941 г., затем 30 сентября 1942 г. (на сей раз о проекте уничтожения евреев кричали плакаты, расклеенные по всей Германии) и еще раз 8 ноября 1942 г.{254} Пусть лично фюрер не отдавал недвусмысленного приказа и не разрабатывал конкретного плана: Геринг, Гейдрих, Гиммлер последовательно формулировали подразумеваемые им распоряжения и претворяли его намерения в жизнь. Они впитывали слова фюрера, которые указывали на его желания и цели, и просто предвосхищали их реализацию.
Накануне самоубийства Гитлер сказал своим близким, что «победы ему стоил недостаток твердости, а в заслугу себе он может поставить лишь то, что сражался с евреями с открытым забралом и очистил немецкое жизненное пространство от еврейской заразы»{255}.
Гитлер винил евреев во всех бедах этого горемычного мира, например в распространенности душевных заболеваний в Финляндии. Борман в одном разговоре с ним сослался на уединенность ферм в этой стране как на причину ее чрезвычайной религиозности. Гитлер подхватил тему: «Жаль, что религиозному уму нечем заняться кроме еврейского крючкотворства Ветхого Завета. Вечно копаясь в одних и тех же проблемах, единственно при свете Библии, среди нескончаемой зимы, поневоле зачахнешь. Бедняги стараются найти в этой еврейской алхимии смысл, которого там нет… Рассудительный немец за голову хватается в недоумении, пытаясь понять, как все это еврейское вранье, приукрашенное священниками и пасторами, может заморочить мозги… вплоть до сумасшествия»{256}.
Данный пример свидетельствует о навязчивых идеях Гитлера насчет роли евреев в истории, какой он ее себе представлял: так, в 155 неофициальных беседах, записанных с согласия Бормана между июнем 1941 г. и 1944 г., евреи подвергались нападкам фюрера более пятидесяти раз. Сразу заметим, что речь идет о частных высказываниях, произнесенных перед третьими лицами, и что публично чаще всего Геббельс предавал анафеме и осыпал угрозами до 1933 г. еврейскую прессу, а затем вообще всех евреев. Заметим также, что эта составляющая антисемитизма сочеталась у Гитлера с более широким и безапелляционным осуждением христианства, церкви, «попов». «Потом придет и их черед, и я буду прям. Я их ликвидирую. “Попы” — это гадина, поднимающая свою голову всякий раз, когда государство слабеет. А значит, нам надо ее раздавить», — сказал он 8 февраля 1942 г. Гиммлеру и Шпееру. А 11 августа 1942 г. воскликнул: «Какое нам дело до тех сказок, что выдумали евреи?!»{257}
