Читаем без скачивания Закопчённое небо - Костас Кодзяс

— Я полковник Перакис, хочу поговорить с вашим командиром, — с достоинством ответил полковник.

Солдат недоверчивым взглядом окинул старика, стоявшего посреди улицы неподвижно, как статуя, и пробормотал:

— Иди прямо. И берегись, как бы тебя не продырявила шальная пуля.

Перакис двинулся дальше, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Впереди на лужайке немцы устанавливали пулемет. На террасах и крышах домов залегли греческие солдаты. Все эти приготовления удивили полковника.

— Они теперь попались, как мышь в мышеловку, — сказал один из солдат.

— Заткнись, идиот! И башку не высовывай! — прошипел другой с наглой рожей.

Кругом послышался смех.

У забора стоял какой-то офицер и курил, беспокойно озираясь по сторонам. Он был в старой форме греческой армии с капитанскими погонами, в высокой фуражке и в полном вооружении.

Полковник вздрогнул, ему показалось, что он видит перед собой привидение.

— Эй вы, сволочи! Что вы там прячетесь по углам! — закричал капитан, которому, видно, неохота было трогаться с места.

Наверно, он ждал, чтобы немцы установили пулемет, который должен был прикрывать атаку. Заметив полковника, он одним прыжком очутился на середине мостовой и, грубо прогнав солдата, который сидел, почесываясь, поблизости на скамейке, вежливо обратился к Перакису:

— Как поживаете, господин полковник?

Перакис с недоумением посмотрел на него.

— Вы не помните меня? Неужели не помните? — продолжал капитан.

— Да… Где-то я вас встречал… — Перакису показался знакомым крестьянский говор и расплывшаяся физиономия этого человека, у которого толстые щеки и жирный затылок были красными от прилива крови. — Но, простите, память стала мне изменять…

— Я служил под вашим началом незадолго до того, как вы вышли в отставку, — сказал капитан.

— Ах, вот как. Теперь припоминаю…

Перакис невольно задержал взгляд на его погонах. Заметив это, капитан поспешил улыбнуться самодовольной улыбкой.

— Меня повысили в Албании… Вы, конечно, по причине вашего возраста не участвовали в последних военных действиях!..

Полковник не знал, что сказать. Он не умел рассматривать поступки своих товарищей по оружию сквозь призму политических интересов дня. В особенности теперь. И он вскипел, услышав, как этот офицеришка, позоривший сейчас честь мундира, с гордостью распространялся о своем повышении в Албании. «До чего же мы докатились?» — подумал он и, готовый взорваться, сжал кулаки. Но ему вспомнились слова сына о непрекращающейся войне, сказанные им в роковой день их ссоры. И он тотчас взял себя в руки.

— В каком доме они находятся? — тихо спросил он.

— Пойдемте, я вам покажу.

Капитан проводил Перакиса до угла и указал рукой на маленький домик, скрытый зеленью.

— Вон тот, увитый плющом. Видите? Я окружил его со всех сторон. — И он стал охотно рассказывать, как расставил своих солдат.

Ему не терпелось во всех подробностях изложить план готовящейся операции. Он даже сослался на руководство по военному делу для того, чтобы объяснить некоторые из своих действий. Вообще ему хотелось показать себя с лучшей стороны перед своим бывшим командиром. Но его смущал странный, испытующий взгляд Перакнса, и он почувствовал вдруг необходимость оправдаться перед ним.

— Возможно, вы считаете меня дураком, господин полковник. Такая сложная операция ради нескольких негодяев! Но вы же понятия не имеете, что это за люди! — добавил он, сокрушенно покачав головой. Ему казалось, что старик пронзает его насквозь своим взглядом.

— Что же они из себя представляют? — спросил Перакис, не сводя глаз с капитана.

Странное поведение полковника озадачило и рассердило капитана. Он вытер платком свой красный толстый затылок и стоял в растерянности, не зная, как вести себя дальше. Наконец он сухо произнес, напустив на себя важность:

— Простите. Но как вы оказались здесь?

— Мой сын в том доме, — ответил полковник.

Капитан прикусил губу, стараясь скрыть свое изумление. Но тут Перакис внезапно почувствовал, что силы его покидают. Чтобы не упасть, он, скорчившись, оперся о забор.

— Что с вами? — воскликнул капитан.

— Сердце! Гм! Не сердце, а ржавый мотор тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года! Что от него можно ждать?

Полковник приложил к груди свою исхудавшую руку, прислушиваясь к ударам сердца. Дыхание у него стало частым, затрудненным. Несмотря на то что он был еще способен шутить, лицо его отражало жестокую боль.

— Может быть, и я виноват… Я прогнал его из дому. Что будет теперь с его матерью? — прошептал он.

— Весьма сожалею, но его дело гиблое, — процедил капитан.

— А если они сдадутся?

— Знаете, сколько времени предлагаем мы им это сделать? Не обольщайтесь напрасными надеждами. Как только на той террасе установят пулемет, мы штурмом возьмем дом. — И он многозначительно прибавил: — Они не сдадутся, господин полковник, они отравлены до мозга костей.

При последних словах Перакис невольно вздрогнул. Раньше он тоже говорил так о людях, принявших сторону коммунистов. Но сейчас, в устах другого, эти слова возмутили его. «Э, нет, — подумал он. — Офицеришка этот ошибается, считая, что только он и ему подобные воспитывают в молодежи чувство долга перед родиной». Разве сам он не был всегда для сына живым примером высокой морали? А сколько еще таких людей, как он! Черт возьми, разве они не играют уже никакой роли в жизни?»

— Нет, дорогой мой, в крови у наших детей наше старое ослиное упрямство! — гордо выпрямившись, бросил он в лицо капитану. — И…

— Вы хотите сами убедиться? — перебил его тот, не соблаговолив выслушать до конца. — Что они там кричат? — спросил он одного из солдат, стоявшего в соседних воротах.

Время от времени издалека долетал какой-то крик. Но из-за шума выстрелов нельзя было разобрать, что кричат.

Солдат, спрятавшись в подворотне, вытирал пот с голой груди. На нем была грязная фустанелла, ботинки немецкого военного образца и итальянская фуражка, с которой он не расставался, потому что его подружка была от нее без ума. Он развязно ответил:

— Кто? Эти субчики? Все та же песня, господин капитан. Мы, мол, погрязли в предательстве…

Лицо капитана налилось кровью, казалось, его сейчас хватит удар. Ему стало стыдно перед полковником.

— Ладно, хватит тебе, замолчи! — прикрикнул он на солдата, который еле сдерживал смех.

— Болваны! Что ж, мне теперь изображать из себя патриота?.. В наше время жизнь — это игра в кости: или пан, или пропал! — выпалил солдат.

«Это не армия, а какой-то сброд», — с ужасом подумал Перакис.

И невольно перед ним ожили честные лица солдат, которыми он командовал во времена Балканских войн. Некоторые картины прежней военной жизни он часто вспоминал с теплотой, и поэтому они до сих пор не стерлись из его памяти. Он никак не мог забыть ту страшную ночь в крепости, когда они попали в окружение и солдаты стояли, сгрудившись вокруг него. Едва мерцал снятый с кареты фонарь, висевший высоко на стене, ржали привязанные к столбу лошади. Говорил ли он с солдатами? Возможно. Только их серьезные скорбные лица остались в памяти у старика.

— Мы вынуждены призывать в армию всяких подонков, — стал оправдываться капитан и, увидев на лице у полковника страдальческую гримасу, продолжал с досадой: — Большинство их и пикнуть не смеет. Немцы у них в печенках сидят. Но что значат теперь немцы? Многое за последнее время изменилось. Не верьте, господин полковник, тому, что говорят о нас англичане. — Он подмигнул Перакису. — У них своя политика. Тот, кто нас сегодня поносит, завтра приколет нам орден на грудь за огромные заслуги перед родиной… Вы что, принимаете нас за дураков? — И, одернув мундир, он ударил себя кулаком в грудь, где могла бы красоваться медаль за доблесть. Потом на лице его отразилось презрение. Он достал портсигар, вынул сигарету, но полковнику закурить не предложил. — Сейчас у родины один враг — голытьба. Здесь — паршивые молокососы, а в горах — крестьяне, взявшие в руки оружие. Если они одержат верх, то всех нас прикончат. — Он глубоко затянулся и прибавил, бесцеремонно перейдя на «ты»: — Сына своего вычеркни из жизни…

Не проронив ни слова, Перакис опустил голову.

Солнце освещало железные крыши бараков, рассыпавшихся по склону холма. Лучи его падали на цветы во дворах, на множество окон с цветными наличниками… На стену дома, увитого плющом.

Перакис умоляюще смотрел на толстого капитана. Что-то безжизненное было в помутневших глазах старика. Казалось, это смотрел человек, лишившийся зрения.

Капитан продолжал курить, выпуская дым прямо в лицо полковнику.

Из-за домов, с крыш, с террас беспрерывно стреляли прятавшиеся там солдаты.