– Ты это узнаешь? – спрашивает она.
– Это банка из-под пикулей.
Чего только в нее не напихано: перчатка, дышащая сыростью на стеклянные стенки, две крышки от бутылок, обертка от шоколадного батончика, несколько окурков, из которых высыпались остатки табака…
– Да, это важная вещь, – говорю я.
– Это с какой стати она важная? Она омерзительна.
Моя дочь поднимает банку кончиками пальцев и смотрит на запиханные внутрь предметы, после чего бросает ее. Банка со зловещим стуком падает на ближайший ворох одежды и скатывается по ткани на пол. Песок внутри нее при этом вращается как безумный. Мне это почему-то напоминает шейкер для снега, какие обычно продают на Рождество.
Я подбираю банку и ставлю на газету, чтобы ее завернуть, однако металлическая крышка прорывает первый слой, и я вынуждена завернуть банку во вторую газету. Хелен закатывает глаза.
– Хелен, – говорю я ей, разглаживая вокруг банки бумажные складки. – Если я перееду, то как Элизабет узнает, где меня искать?
– Я скажу Питеру, – отвечает она. – Попрошу его передать ей, что ты переехала. Сделаю это уже завтра.
Я ощупываю пальцем контуры банки, а сама тем временем слежу, как Хелен достает вещи из шкафа.
– Так ты скажешь Питеру?
Не глядя на меня, она кивает.
– А какой от этого толк, Хелен? – говорю я. – Он ей все равно не передаст. Он ей вообще ничего не скажет. Он с ней что-то сделал, пусть я и не знаю, что именно. Спрятал ее где-то, если не хуже. Ее нет, и я не знаю, где она.
– Ладно, мам, все будет хорошо, – говорит Хелен. – А что делать с этим?
Это керамическая ложка в виде коровьей головы. Ее ручка сделана в виде коровьего языка. Какое уродство.
– Да-да. Это нужная вещь, – говорю я и протягиваю за ней руку. – Это для Элизабет.
Я нахожу клочок газеты и заворачиваю в нее коровью голову. Складки бумаги рвут пополам печатные буквы. Я пытаюсь их прочесть, но не могу: их смысл ускользает от меня. Наверное, в них вообще нет никакого смысла.
– Элизабет! Снова она! Не успели мы и глазом моргнуть, как ты выбросила все отцовские вещи, и вот теперь тебе непременно нужно все это дерьмо, хотя половина из него ровным счетом ничего для тебя не значит.
Ее слова оставляют у меня в груди неприятный осадок, и я сильнее сжимаю в руке коровью голову. Газета рвется.
– Надеюсь, я могу оставить то, что считаю нужным? Не понимаю, какое тебе до этого дело.
– Ты переезжаешь ко мне.
– И теперь ты станешь диктовать мне условия? И я обязана делать все, что ты мне скажешь? В таком случае не знаю, захочу ли я с тобой жить.
– У тебя нет выбора. Дом продан.
Смысл ее слов доходит до меня не сразу. Потому что такого просто быть не может.
– Ты продала мой дом? – переспрашиваю я, чувствуя, что мне в любой момент может стать дурно. Пол подо мной подозрительно покачивается, как будто собрался сбежать от меня. – Кто дал тебе право продавать мой дом? Он ведь мой! Я здесь живу. Я прожила в нем почти всю жизнь.
– Мама, ты дала согласие еще пару лет назад. Тебе небезопасно жить здесь одной. Так что продолжай собирать вещи. А я пойду приготовлю тебе чашку чая.
– Это я дала согласие? Неправда! Ты лжешь!
– Ты, и я, и Том – мы обо всем договорились.
– Том? – повторяю я имя. Я знаю, что это кто-то важный, но не могу вспомнить кто.
– Да, Том. Ну как, теперь видишь, что это не мое самоуправство? Ведь Том тоже дал согласие.
– Том? – переспрашиваю я, глядя на кучу одежды. – Это ему мы отдаем все эти вещи?
– Он раз в год прилетает из Германии и улетает туда снова, и ты считаешь, что он просто чудо. Но каждый день его здесь нет. Не он следит за тобой и за домом, не он договаривается с врачами и социальными работниками, не он проверяет твои шкафы, не он ходит с тобой по магазинам, покупая тебе нижнее белье, когда ты куда-то засунула свое старое, не он в два часа ночи забирает тебя из полицейского участка.
Моя дочь не закрывает рта и продолжает говорить, когда я прошу ее замолчать. Она смотрит на вещи, которые держит в руках, и что-то перечисляет – мне кажется, это какой-то список. Может, мне стоит начать его записывать? Я тянусь за листком бумаги и пишу «ТОМ». Но слово получается каким-то кривым. Бумага мятая, ручка скользит по неровностям чего-то такого, что находится под ней. В любом случае я не знаю, что значит это слово. Я беру со стола маленькое зеркальце и кладу его на другой клок газеты. Затем наклоняюсь над ним, и на меня смотрит чей-то глаз.
– Скажи, – говорю я, – это как-то связано с той сумасшедшей?
Хелен резко оборачивается ко мне.
– Что ты сказала?
Я указываю на зеркало и шепотом говорю:
– Она прячется там, внутри?
Хелен в упор смотрит на меня, но ничего не говорит. Я же в любом случае не помню, о чем я ее спросила. Вопросы утратили былую отчетливость, запутавшись в паутине у меня в голове. Я зеваю и кладу газетный сверток на пол рядом с другим, точно таким же. Оба кажутся мне какими-то странными коконами, и я отталкиваю их прочь от себя. В их безликости есть что-то жуткое. Наверное, таковы и мои мысли – смазанные, нечеткие, плохо узнаваемые. Я ищу, что бы еще такое завернуть.
– Хелен, а кому мы отдаем все эти вещи?
Она захлопывает крышку чемодана и защелкивает замки. Этот резкий металлический звук заставляет меня вспомнить о другом чемодане. То, как моя мать стояла перед кухонным столом, а отец отвернулся, глядя на огонь в очаге.
– Нам вернули ее чемодан, – говорю я Хелен, хотя она уже вышла на лестницу. – Но в нем ничего не было. Он был просто набит газетами.
Внутренний голос подсказывает мне, что это не так, что я что-то путаю, но я вижу, как из чемодана Сьюки, шурша, вылетают клочки газетной бумаги и, падая, устилают пол.
– Я это как сейчас помню, – говорю я. – Полицейские вернули нам ее чемодан, и когда мы открыли крышку, он был набит газетами. Я точно помню, что так оно и было.
Я иду за Хелен к передней двери и останавливаюсь, держась за куст шуазии. Хелен тем временем подходит к машине и поднимает чемодан. Он жутко тяжелый и твердый. Такие обычно берут с собой в путешествие. Я пользовалась им всего несколько раз, когда летала к Тому в Германию.
– Мы собираемся в отпуск? – спрашиваю я.
Хелен со стуком закрывает багажник и идет назад к дому. Когда я поднимаюсь наверх, она уже достает из гардероба мой сундучок из спичечных коробков. Я смастерила его еще в детстве. Сотня крошечных коробков, склеенных вместе. За эти годы клей пожелтел и растрескался. В ящичках сундучка я хранила коллекцию морских раковин, разного рода черепки, насекомых и перышки. А также кое-что из полезных вещей – например, иголки и нитки. Когда Сьюки нужна была пуговица или иголка, она вечно открывала не тот ящик и, увидев на клочке газеты мохнатого шмеля или ночную бабочку, с визгом его захлопывала. Она, конечно, жаловалась, но мне кажется, ей просто нравилось изображать испуг.
– Я думала, что давно его выбросила, – говорю я. – Ты предлагаешь посмотреть, что в ящичках?
– Нет, я бы выбросила все не глядя, – отвечает Хелен, хотя ее руки застыли над сундучком, как будто она не может выбрать, с которого ящичка начать.
– Но, Хелен, а если там лежит что-то такое, что мне нужно? Ты ведь знаешь, в детстве я собирала спичечные коробки.
– Да-да, я помню, мама. И когда мыбыли детьми, мы находили в них дохлых насекомых. Твои секреты, называли мы их. Спичечные коробки, набитые высохшими трупиками пчел, ос и жуков.
– Да, их я тоже собирала. Так это была ты? – спрашиваю я. – Это ты всякий раз кричала?
– Наверное, это был Том.
Хелен начинает вытаскивать крошечные ящички. При этом она старается держаться от них как можно дальше, как будто боится, что оттуда на нее что-то выскочит.
– Тебе нужны эти перья? А эта пуговица?
Она вытаскивает следующий ящичек, и у меня тотчас холодеет внутри.
– Кусок старых обоев, – говорит она, вытряхивая его содержимое. – И обломок ногтя. Брр. Это еще тебе зачем?
