Тишина показалась громом.
Уродец-спрут, опутавший голову Циклопа, умирал. Опадал, съеживался, втягивался на прежнее место. По щекам сына Черной Вдовы ручьями стекал пот. «Бездна» затянулась, из оправы жил вновь проступило Око Митры. Рука с жезлом упала, да и сам Циклоп едва устоял. Натан кинулся помогать, и чуть не растянулся на полу: от долгого сидения на корточках у парня затекли ноги. Чудом он успел, подставил плечо, помог добраться до кресла — и даже, усаживая Циклопа, в последний момент умудрился выхватить из-под него статуэтку, забытую в кресле.
— Пусть спит, — шепнул Циклоп, имея в виду старца. — Ему надо…
Руки он безвольно уронил на колени. Жезл со стуком упал на пол. Вульм поднял жезл и положил на каминную полку. Натан же вертел в корявых пальцах статуэтку, спасенную из-под Циклоповой задницы. Безделушка, выточенная из змеевика, изображала любовников в экзотической позе. «Придурок, — вздохнул Вульм. — Тут мозги наружу, а он…»
— А была красная, — парень наморщил лоб. — Из этой… ямши.
— Яшмы, — поправил Вульм.
— Ага, яшмы. А стала… Вот.
Яшму трудно спутать со змеевиком. Вульм окинул кабинет цепким взглядом, отмечая изменения. Все осталось на своих местах. Ни один предмет не разбился, не изменил форму. Но материал… В прошлом — охотник за сокровищами, мог ли Вульм ошибиться? Со всей отчетливостью он видел невозможное. Иштар из мраморной сделалась малахитовой. Малахит шара почернел — уголь, да и только. Всадник сменил обсидиан на бирюзу. Нефрит вазы обернулся ониксом. С величайшей осторожностью Вульм взял в руки ступку. Колупнул ногтем…
— Клянусь копытами Даргата! Гранат! Циклоп, ты гений!
Гений, равнодушен к похвалам, дремал в кресле. Но Вульм уже не мог успокоиться. Помолодев лет на двадцать, забыв о больном колене, он метался по кабинету. Добрался до гранитной глыбы, которую наискось пересекла широкая трещина, сунул внутрь кинжал, расширяя края:
— Аметист! Сраный гранит родил аметистовую друзу! В следующий раз…
— Следующего раза я не переживу, — пробормотал старец во сне.
— И я тоже, — согласился Циклоп.
Глава седьмая
Изменник становится предателем
1.
Снег визжал под лопатой.
Натан уже расчистил все подходы к крыльцу. Сейчас он с увлечением громил фланговую армию сугробов — могучих, укрытых броней наста. Колол, рубил и отбрасывал подальше. Тулуп нараспашку, пар изо рта, рубаха расстегнута чуть ли не до пупа — увидишь, залюбуешься. Время от времени парень останавливался, доставал из холщовой сумки, висящей через плечо, ржаной сухарь и схрумкивал в один присест. Кроме сухарей, в сумку ему насыпали сладкой, чуть мерзлой моркови. «Жрешь, как не в себя, — ругался Вульм, глядя, как тают припасы в кладовке. — Скоро лопнешь! Завтра пойдем, закупимся репой. И нечего нос воротить! Ты и репы не заслужил…» Я ж не виноват, вздохнул парень. Я отработаю. Тело и впрямь требовало работы. Тайком Натан пробирался на второй этаж, в залу, где стоял гроб из красного дерева — и, стараясь не шуметь, таскал гроб из угла в угол. Брался с краев, упирал полированный бортик в живот; заваливал мебель на себя… Топ-топ, зала кончилась. Топ-топ, опять кончилась. Потом явился разбуженный Циклоп, синий после лечения, назвал парня болваном и запретил ломать клавикорды.
Погнал из башни: снег убирать.
Велел, чтоб весь.
По пустоши, начинавшейся за башней, бродил вечер. Щедрой рукой разбрасывал зерно сумерек в борозду угасшего дня. Натан вспомнил сирень, росшую на заднем дворе их дома. Махровую, буйную сирень. Весной она делалась центром паломничества. Каждый, у кого в штанах имелся веселый червячок, считал своим долгом одарить букетом какую-нибудь девчонку. Ну и подраться с соперником, ясное дело. Отец шутил, что гроздья цветов — точь-в-точь синяки после славного удара. Опершись на лопату, Натан огляделся. Весь мир превратился в синяк. Или в сирень. Даже пахло по-особенному.
«Это потому, что Симон вылечился…»
Вздохнув полной грудью, парень услышал треск одежды — и расстроился. Мало того, что в гроте тулуп треснул по шву, прямо под рукой. Если застегнуть пуговицы и еще разок вздохнуть, как следует… Натан был уверен, что тогда разойдутся все швы, какие есть. Ладно, подумал он. Обойдусь. Буду дышать осторожненько.
Просить новый тулуп он стеснялся.
Женщину Натан заметил не сразу. Свернул за угол башни, задрал голову, найдя взглядом светящееся окно на третьем этаже — там почивал Циклоп, который, похоже, имел привычку спать при свечах. Утер лоб, крепче взялся за лопату; и увидел невдалеке горбатую тень. Тень ерзала, мелкими шажками приближалась и тут же отскакивала назад. Сперва Натан принял тень за собаку. Чует, значит, под снегом заледенелую кость, но боится приблизиться. «Ну да, — пожалел он пса, а может, себя. — Ты к ним со всей душой, а тебя лопатой по хребту…»
— Эй! Иди, не трусь…
Тень выпрямилась. Горб исчез — просто сутулая женщина, закутанная в ворох одежек. Шапка надвинута на брови, из-под меховой оторочки блестят глаза. Нищенка, понял Натан. И чего ей в городе не сиделось? Пропадет здесь, ни за грош.
— Чего тебе? Денежку? Хлебушка?
Женщина глухо заворчала.
— Нет у меня ничего. Слышишь? А, сухарик есть…
Он показал нищенке сухарь.
— Хочешь? Я поделюсь. А больше ничего…
Все чужое, подумал он. Чужим делюсь. Я и сам-то — не свой.
— Бери, чего там…
Заслезились глаза. Померещилось, что от нищенки, оставшейся на месте, к нему идут еще две или три женщины — сестры-близнецы. Так ходят по болоту, тыча слегами в трясину. Проверяют: выдержит ли? Натан моргнул, и близнецы сгинули. Одна-единственная, нищенка брела к нему, еле слышно повизгивая. Он разглядел ободранную, плохо зажившую щеку, волосы, упавшие на лицо; мысленно убрал эти волосы…
— Эльза?!
Вместо ответа нищенка вновь сгорбилась, готова удрать в любой момент. Могучим скачком, забыв о беспалых ступнях, Натан покрыл расстояние между собой и Эльзой. Схватил за плечи, встряхнул, весь красный от возбуждения. Голова сивиллы мотнулась, зубы громко застучали. Она рванулась, но парень держал крепко.
— Что с тобой, Эльза? Тебя били, да?
«Госпожа Эльза, — подсказала память. — Ты кто? Ты никто? А она сивилла…» Нет, Натан не мог назвать существо, покорное его хватке, госпожой. Жизнь за Эльзу отдал бы, а госпожой — никак. Великий Митра, она досталась погромщикам! Из нее вышибли весь рассудок…
Женщина всхлипнула и вдруг прижалась к парню.
— Что же нам делать? — дрожа от растерянности, Натан гладил сивиллу по спине. — Идем в башню, согреешься…
В башню нельзя, вспомнил он. Что я скажу Циклопу? Это Эльза, она будет здесь жить… Ее, правда, изнасиловали, а еще изуродовали, и теперь она глупей собаки. Но вы, господин Циклоп, можете взять ее для ваших опытов. Все-таки сивилла, пригодится. Если же вы не согласитесь, то я… я тогда…
— А что я? — громко спросил Натан. — Что я могу?
В его объятиях Эльза сжалась в комочек. Он и не знал, что она такая маленькая. Тулуп, который был тесен ему одному, с радостью вместил обоих. Так бы и стоял до скончания времен…
— Идем. Я спрячу тебя.
Он боялся, что Эльза станет упираться. Тогда весь план Натана летел в тартарары. Он бы отвел ее в башню и силой, но сивилла переполошила бы все четыре этажа сверху донизу. К счастью, она пошла за ним без сопротивления, как на привязи.
В холле никого не было. Молясь об удаче, Натан подхватил женщину на руки и заковылял по лестнице. Валяные катанки из овечьей шерсти пришлись как нельзя кстати. Они глушили шаг, превращая изменника в невидимку. Пожалуй, Натан и без ног птицей взлетел бы на последний этаж. Боги услышали его мольбы — дверь в заветную спальню была незаперта. Циклоп, полагая, что Натан не слышит, рассказывал Вульму: здесь умирала хозяйка башни. Много-много лет. И добавил:
«Я туда и под страхом смерти… Не хочу видеть. Пусть остается, как есть.»
