Дон Симон не ответил. Казалось, он был погружен в раздумья, и Эшер дорого бы заплатил, чтобы узнать, как звучит для вампира эта тихая ночь. Вслушивается ли он сейчас в дыхание людей, спящих во вздымающихся вокруг домах, или его сверхъестественный разум различает даже оттенки их сновидений? Наконец вампир сделал знак; Эшер еще раз оглядел пустынную улицу и, достав отмычку, приступил к работе.
— Ночной сторож сидит в конторе у противоположного входа, — пробормотал вампир, причем звук возник скорее в мозгу Эшера, нежели в ушах.
— Спит, без сомнения, и вряд ли помешает.
Дверь уступила осторожному нажиму. Эшер спрятал отмычку и предоставил Исидро первому проникнуть в тесный вестибюль — единственное помещение парижских катакомб, располагающееся выше уровня земли. Послышался тихий скрип дверной петли, приглушенный шорох, затем чиркнула спичка — Исидро нашел фонарь охранника. Эшер переступил порог и закрыл за собой входную дверь.
Помещение с обшарпанной конторкой перед железной решеткой, отгораживающей дальний угол, было тесновато даже для двоих. Фонарь стоял на краю конторки, освещая лишь тонкие, как у скелета, руки Исидро, разбирающиеся с нанизанными на обруч ключами.
— Хорошо знают дело французы, — пробормотал вампир. — Вот карта подземных переходов, но все же постарайтесь держаться поближе.
— Я могу ориентироваться по свету фонаря, — заметил Эшер, принимая захватанную, грязную карту.
Исидро приостановился, отпирая решетку.
— Я имел в виду другое.
— То есть вы полагаете, что он действительно здесь? — тихо спросил Эшер, придерживаясь за стену, чтобы не оскользнуться на узких ступенях. — Что он здесь до сих пор?
— Чисто логическое заключение. Как заметила Элиза, в сточных трубах постоянная сырость. А известно, что, чем старше вампир, тем больше его донимают боли в суставах. Старейшие вампиры Парижа, с которыми я когда-то встречался, Луи де Бельер-Фонтаж и Мари-Тереза де Сен-Аруа, — все они страдали от этого. Луи был придворным Анри Третьего, одним из его затянутых в кружева тигров, я знал этого человека долгие годы. Не думаю, что он примирился с тем, как Король-Солнце приручил аристократов. Он называл их Les fruits de Limoges — много лоска и мало сока. И все же он был испуган, покидая Версаль. Он был стар, стар и утомлен, когда я видел его в последний раз. Его донимала боль в суставах, он боялся выйти из убежища, охотился все меньше и меньше, пил бычью кровь, воровал цыплят, пользовался остатками черной мессы. Неудивительно, что вскоре он был выслежен и убит.
— Когда это случилось?
— Во время одного из скандалов с ведьмами в правление Короля-Солнце.
— Дон Симон приостановился на нижней ступеньке лестницы, вслушиваясь в темноту.
— Если убийца, которого мы ищем, и впрямь существует, — пробормотал Эшер, и эхо прозвучало так, словно все похороненные здесь повторили шепотом его слова, — то он сейчас наверняка в Лондоне.
Исидро еле заметно качнул головой.
— Я думаю, вы правы. — Голос его был подобен дуновению сквозняка из дальних тоннелей. — Я никого здесь не чувствую. Ни людей, ни вампиров, ни призраков. Только слабый резонанс от самих костей. — Он поднял фонарь повыше: свет позолотил влажные стены, мокрую гальку, грязь под ногами. Дальше все тонуло в подземном мраке. — Тем не менее держитесь поближе. Галереи пересекаются и ветвятся, сбиться с пути легко.
Как призраки в кошмарном сне, они двинулись в темноту.
Голые штреки древних гипсовых копей под Монружем, затем прорубленные в камне черные тоннели, чьи стены, казалось, давят и душат. Следуя за стройным силуэтом Исидро, Эшер то и дело касался волосами потолков, закопченных свечами туристов.
Постоянно попадались столбы, выдерживающие чудовищный вес верхних слоев земли, улиц и зданий, и воображение тут же задавало вопрос: что будет, если потолок сейчас рухнет? Иногда свет проваливался в ответвляющиеся тоннели или вспыхивал в лужицах не более дюйма глубиной.
Эшеру подумалось вдруг, что в этом царстве смерти он — единственный живой человек. А тот, кто идет рядом с ним, вслушиваясь в темноту, — мертв вот уже три с половиной столетия. Тот же, кого они ищут, умер чуть ли не шесть веков назад.
Если он, конечно, вообще существует.
Призрак, в которого верят мертвые.
— Ясно, что убийств среди парижских вампиров не было. — Эхо снова разбежалось по ветвящимся коридорам. — Почему ему понадобилось преследовать именно Кальвара?
— Может быть, Кальвар рассказал ему слишком многое. — Исидро задержался, чтобы обозначить меловую стрелку на стене, и двинулся дальше. — Кальвар хотел стать мастером вампиров. Если он действительно беседовал с вампиром церкви Невинных Младенцев, то мог оскорбить его своим стремлением к единоличной власти. Мы не знаем, когда они встретились. Кальвар мог покинуть Париж, именно спасаясь от этого вампира, а вовсе не потому, что его планам препятствовала Элиза. Не следует сбрасывать со счетов и то, что Кальвар был протестант. Сотню лет назад я бы, например, ни за что вас не нанял, если бы заподозрил в вас хоть какую-то склонность к этой ереси.
— С такими взглядами вы могли бы получить государственную должность в Ирландии. — Эшер усмехнулся. — Но это, однако, никак не объясняет, зачем ему понадобилось убивать в Лондоне знакомых Кальвара.
— Если мы найдем его логово, — мягко сказал вампир, — многие вопросы прояснятся немедленно.
Впереди во мраке блеснуло что-то белое. Колонны? Они подошли ближе, и белые пятна оказались беленым порталом вырезанных в камне ворот. Над перемычкой черными буквами на белом фоне было выведено:
ОСТАНОВИСЬ! ЗДЕСЬ ЦАРСТВО СМЕРТИ.
За воротами лежали кости.
Катакомбы были склепом Парижа. Содержимое всех древних кладбищ города было когда-то перенесено сюда, кости аккуратно сложены в ужасающие хребты шестифутовой высоты, как хворост для гигантского костра. Коричневые, блестящие, кости пропадали во тьме перекрестных тоннелей; глазницы черепов, казалось. Провожали свет фонаря; челюсти ухмылялись вслед. Аристократы, обезглавленные во время террора, мусорщики, монахи, короли из династии Меровингов — все они были здесь, сравнявшись друг с другом в чудовищной демократии.
«И впрямь царство смерти», — подумал Эшер. Они миновали алтарь, выкрашенный так же, как и ворота, белой и черной краской. Перед грудами костей иногда встречались таблички, объявляющие, с какого кладбища были вывезены останки, или напоминающие туристам (на французском и на латыни) о том, что и они со временем обратятся в прах.
Будучи англичанином, Эшер был бы счастлив сделать вид, что эта тяга к ужасу есть черта национального французского характера, однако ему было доподлинно известно, что его соотечественники приходят сюда целыми стадами. Следуя за доном Симоном, углубляющимся все дальше и дальше в черные тоннели, останавливаясь лишь затем, чтобы пометить мелом новую стрелку, он чувствовал чудовищную притягательность этих подземелий, болезненный соблазн гамлетовского раздумья над этими безымянными останками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
