рукавами или греческого хитона с открытыми руками. Сверху на голову и плечи накинуть покрывало из вашего прозрачного виссона. На ноги, наверное, сандалии из тонких ремешков… — неуверенно заканчиваю я.
— А украшения?
— Только те, что самой тонкой работы. У римским матрон не в чести грубые и массивные украшения. Это считается варварством.
Я вспомнил, как одевалась Корнелия. Вот у кого был вкус! И почему она не вышла меня встречать? Может мать ее не пустила?
— То есть одеться нам нужно по греческой моде? — в глазах у девушки начинает проступать понимание.
— Да! — радостно киваю я — А еще дорого и со вкусом. Старшей по гаре… среди вас назначаю Залику, всем ее слушаться и не спорить.
Едва не ляпнув лишнего и спихнув все заботы на самую разумную из девушек, я быстро сбегаю. Мне и самому не мешает переодеться к ужину, а заодно проверить, как там устроился мой Маду.
— …Господин! — вскакивает с тюфяка на полу юный художник, стоит зайти мне в комнату.
— Маду, ну что ж ты на полу сидишь? Хоть бы на подоконнике примостился рисовать или сядь на мою лежанку!
— А можно?
Я только закатываю глаза и качаю головой. Неисправим… на каждый чих ему нужно отдельное разрешение.
Вытряхиваю на кровать из тюка с одеждой, купленной в Мемфисе, самую нарядную тунику — она сшита из тонкого белого льна и отделана по римской моде двумя широкими цветными полосами, идущими от горловины до подола. Эта туника будет теперь у меня выходной. Помедлив, достаю еще из стопки две паллы из тончайшего газа, которые все же купил для Корнелии и Клавдии. Нам еще путешествовать и путешествовать вместе — надо как-то задобрить жену Пилата, чтобы она не загрызла моих девчонок.
— Маду, ложись спать пораньше.
Пока я переодеваюсь и вешаю на шею большой серебряный крест, подаренный парнями контуберния, озвучиваю юноше наши ближайшие планы:
— Завтра у тебя будет много работы, с утра вместе пойдем в город. Хочу, чтобы ты зарисовал для меня статую Сераписа в его храме, потом гробницу Александра Македонского. Еще заглянем к знакомому ювелиру Абанту, там тоже для тебя будет работа. Ну, и если хватит времени до нашего отплытия в Рим, позже посетим дворец Клеопатры на острове на Антифорос, надо и его запечатлеть, пока он еще цел.
— А что с ним может случиться? — удивляется юноша.
— Землетрясение — коротко поясняю я — или пожар.
Глаза художника загораются восторгом — ага… напугал трудоголика работой. Да ему дай волю, он и по ночам спать не будет — переведет весь окрестный папирус на свои рисунки. Кстати, запасы папируса тоже пора уже пополнить. А уж какой список для ювелира у меня нарисовался…!
…Девицы успели переодеться за время моего отсутствия, и теперь выглядели намного лучше. Залика так просто вылитая гречанка! Зато Манифа недовольно морщится, считая, что выглядит недостаточно богато.
— Если тебе станет легче, разрешаю надеть еще пару колец и браслетов — усмехаюсь я.
— Можно?! — она бросается к своему сундучку с цацками, по какой-то ошибке названному шкатулкой, и начинает радостно рыться в нем. Сорока… как есть сорока!
Я тем временем придирчиво разглядываю Зэму, отчего она смущается и отступает на шаг.
— Залика, это ее лучший наряд?
— Да, господин. Мы перебрали все. Я хотела одолжить ей свое покрывало из виссона, но она отказывается.
— Достань его и накинь ей на голову — приказываю я тоном, не допускающим возражений. Зэма вздыхает и послушно опускает голову.
Понятно, что драгоценности матери и деньги в качестве приданного, Зэме отдали, а поскольку нарядной одеждой мачеха ее не баловала — им просто нечего было отдавать. Придется видимо приодеть ее здесь, в Александрии. Мне светят новые расходы.
— Ну, что готовы? Тогда идем. За столом ведите себя скромно, но с достоинством, если вас спросят о чем-то, отвечайте уважительно и коротко. Не хотите что-то есть или пить — смело отказывайтесь, рабы, прислуживающие за столом, всего лишь рабы. Вино лишь пригубляйте. Его разбавляют водой, но виночерпий постоянно подливает.
Мы выходим в коридор, и у дверей комнаты, где поселили девчонок, сразу же встает на пост один из ребят Лонгина. Это правильно. Там деньги и остальное приданое девушек, нельзя оставлять это «богачество» без присмотра. Я вообще заметил, что сам центурион, и его легионеры с большим сочувствием относятся к моим юным подопечным — если они и позволяют себе сомнительные шутки, то исключительно в мой адрес, и беззлобно, чисто по-товарищески.
В зал заходим не толпой, а в организованном, хорошо продуманном порядке. Я, как настоящий глава семьи, гордо выступаю первым, девушки скромно держатся за моей спиной. Но Залика на шаг опережает подруг, а когда Манифа пытается поравняться с ней, взглядом осаждает ее. Ага… посыл понятен: господин «назначил меня любимой женой», а ты знай свое место, нахалка! Так же уверенно блондинка за столом занимает место справа от меня, вызывая этим поступком приступ ревности у Корнелии.
Они с матерью жадно рассматривают моих подопечных. Дочь явно расстроена и растеряна — она не понимает причин моего поступка и, кажется, воспринимает всех трех девушек как своих соперниц. А жену Пилата гораздо больше занимают их дорогие наряды и украшения — видимо, она абсолютно уверена, что это все было приобретено в Мемфисе за мой счет, и уже подсчитывает в голове, сколько это могло стоить. Объясняться с Корнелией и Клавдией я не собираюсь, поскольку ничем им не обязан. Пусть думают, что хотят. Может, хоть присутствие подопечных изменит теперь их матримониальные планы на меня.
А вот Понтий Пилат воспринял все спокойно. Скользнул равнодушным взглядом по девицам, дождался, когда я представлю их, и вернулся к прерванному разговору с Галерием и Сенекой. Думаю, что они успели уже рассказать ему, что произошло в Мемфисе, и объяснили причину моего покровительства этим девушкам. Для взрослого римского мужчины вообще-то вполне нормально брать под опеку более слабых родственников и знакомых — это совершенно обычная практика. И все римское общество пронизано отношениями по схеме «патрон — клиент». Другое дело, что эти девушки не римлянки и даже не мои дальние родственницы.
Но ужин
