Сесилия спросила:
— Значит, твой брак несчастливый?
Микаел вздохнул.
— Это брак по договоренности. Мои приемные родители устроили его. И я послушался их, как обычно, — он снова вздохнул. — Но с годами я обнаружил, что все это обернулось против меня… Если на острове живет сто человек и 99 из них тактичные люди, то побеждает все равно грубиян, ведь тактичные люди не отвечают грубостью на грубость. Мне все это известно, но, вопреки этому, я прежде всего думаю о других. В этом есть нечто абсурдное.
— Тарье тоже был таким, — сказал Бранд. — Он тоже страдал из-за своей заботы о других.
— Пусть Бог благословит вас обоих за это, — сказала Лив, — и в браке ты тоже такой, насколько я понимаю?
— Если я дал хоть чем-то понять, что моя жена бесцеремонна, то это неправда. Она очень сдержанна, и я не хочу давить на нее. С годами, будучи на войне, я научился любить ее, со всеми ее заблуждениями. Я же для нее остаюсь просто обузой. Ей нужно освободиться от меня, чтобы выйти замуж за того, кто ей подходит.
Он сказал, что они живут в воздержании.
— Похоже, у тебя отнюдь не роскошная любовная жизнь, — сказала Сесилия. Он повернулся к ней.
— Два раза она была моей. Два раза за все эти девять лет.
— Тогда меня не удивляет, что она нашла себе другого, — с откровенной прямотой заметила Сесилия. — Хотя тебе удалось за эти два раза сделать Доминика! Неплохая работа!
— Сесилия, замолчи, — сказала ее мать.
Микаел не рассердился.
— Не следует забывать о том, что большую часть времени я отсутствовал.
Аре положил руку на его запястье.
— Но ты побудешь здесь еще некоторое время, не так ли?
— Да, — ласково улыбнулся он деду, — спасибо, если мне позволят.
— Оставайся здесь столько, сколько захочешь, — ответил Аре.
— Я чувствую себя здесь дома. Впервые я смог поговорить с кем-то о своих проблемах.
— Микаел, — сказала Ирья. — Что, собственно, мучает тебя? Все мы видим, что ты болен.
— Я сам не знаю, что это, — признался он. — Общительным я никогда не был, но последние два года я страдаю от тягостной меланхолии.
— Имеет ли это отношение к твоему браку?
— Нет… Нет, я не думаю. Хотя это и не способствует моему выздоровлению.
— Вряд ли это телесная болезнь, — сказал Маттиас. — Это депрессия.
Депрессия! Опять это страшное слово! Но он все же продолжал рассказывать дальше, эти люди понимали его.
— Все началось в Ливландии. У меня был настоящий срыв. С тех пор я никогда не чувствовал себя хорошо.
— Что же послужило причиной этого срыва? — поинтересовался, как врач, Маттиас.
— Война. Солдатская жизнь. Всему есть свой предел, как известно.
— Да, если тебе что-то невмоготу, рано или поздно наступит кризис.
Микаел задумчиво произнес:
— Но вызвало во мне эту душевную слабость, отвращающую меня от солдатской жизни, одно странное событие, происшедшее в тот же самый день. Я пережил нечто ужасное, и во мне поселился страх перед неизвестным. Теперь, приехав сюда, я понял, что эта кровь Людей Льда сыграла со мной злую шутку.
— Ты расскажешь нам, как все было?
— Там было старинное поместье. И на его территории находилась заброшенная церквушка…
И он рассказал о мистической женщине, которая с первого же дня выбрала его для своих странных поручений. Рассказал о том, что в конце концов он понял, что это была умершая двести пятьдесят лет назад жена рыцаря, Магда фон Стейерхорн.
История Микаела была длинной, но никто не проронил ни слова.
Аре крепче сжал его руку.
— Господи, мой мальчик! Нельзя играть с мертвецами!
— Одна старуха сказала мне то же самое: мертвецы вызывают у человека депрессию.
— Она прикасалась к тебе? — спросила Лив.
Микаел задумался.
— Нет. А впрочем, да! В последний раз, когда я видел ее, она протянула руку и… коснулась меня. Вот здесь, возле локтя…
— И что ты почувствовал?
— Ничего. Я вообще ничего не почувствовал. Но, находясь рядом с ней, я постоянно мерз. Но почему вы так напуганы? Вы же сами говорили, что Суль возвращалась сюда…
— Это большая разница, — сказала Лив, — Суль никогда не показывается, мы просто ощущаем ее присутствие. И она хочет нам только добра. Та же женщина в Ливландии наверняка была злой!
— Да, — подумав, произнес Микаел. — Во всяком случае, она обладала исключительной силой воли.
Хильда вздрогнула.
— Мне кажется, это звучит устрашающе, когда ты говоришь, что она пытается проникнуть ночью через окно. Руки, ощупывающие стекло, большие, пристально глядящие глаза… Уфф!
Улыбка Микаела больше напоминала гримасу.
— Я никогда не видел ее, это всего лишь игра воображения. Думаю, если бы я не зашторивал окно, я решился бы взглянуть на нее. Но даже если ее там и нет, можно вбить себе в голову всякие страшные картины, ощущать опасность, поддаваясь своим же фантазиям. Болезненным фантазиям, должен вам сказать.
Маттиас кивнул.
— Можно понять твои чувства.
— Опиши свои приступы, — попросил Бранд.
Микаел стал обдумывать, как ему все это понятнее изложить. Описать тьму, готовую поглотить его, описать то самое?.. Нелегко описать в словах собственный страх!
Но не успел он еще начать рассказывать, как со двора послышался плач.
— О, Господи, — сказала Матильда, — девчонки решили искупать Тристана в бочке!
— Ирмелин не могла до такого додуматься! — воскликнула Хильда.
— Это придумала Лене, я ее знаю, — сказала Джессика.
— Спасай последнего маркграфа! — крикнула Александру Сесилия, сверкая глазами. Она-то знала, как он озабочен продолжением рода Паладинов, поэтому отпускала порой грубоватые шутки по этому поводу, не забывая при этом заботиться о внуках.
Вся молодежь выбежала спасать перепуганного Тристана, готового вот-вот утонуть.
В гостиной, кроме Микаела, остались только Лив, Александр и Бранд. И Аре, разумеется.
— Ну, а теперь о твоих приступах, Микаел, — требовательно произнес Александр.
Ему было легче говорить об этом с ними, пожилыми и более опытными. Они спокойно слушали его, но Микаел заметил в их взглядах беспокойство.
Под конец он, словно извиняясь, сказал:
— Надеюсь, что мне здесь станет лучше. Здесь мне так хорошо! И когда-нибудь последствия срыва сойдут на нет.
— Ты знаешь, что это такое? — спросил Бранд.
— Да, думаю, что знаю. Но я не могу выразить это в словах. Не осмеливаюсь назвать все своими именами.
Лив взяла его за руку.
— Мы прогоним твоих призраков, Микаел. Не утруждай себя размышлениями об этом.
Все поддержали ее.
— Ты говорил откровенно со своей женой? — спросил Александр. — Это может быть важнее, чем ты думаешь.
— Я знаю, — медленно произнес Микаел, — но ей так трудно во всем разобраться. Она получила совершенно безумное воспитание, она фанатичная католичка, и от этого никому
