же их было? – вслух подумала я и сама себе ответила: – Сколько бы ни было, гореть ему до скончания времен, не сгорая, за всех этих несчастных… До тех пор, пока Стрела не сорвется с тетивы Всадника и не пронзит неведомое чудовище…
– О чем ты, хозяйка? – легонько встряхнул меня Рыжий.
– Вспомнила легенду, которую рассказывал мне Саннежи, – ответила я, взглянула на небо и нашла взглядом созвездие: уже стемнело достаточно, чтобы можно было его рассмотреть. – Вон он, Всадник. И Стрела. Видишь треугольник? Это Наконечник Стрелы. А в кого целится Всадник, никто не увидит до конца этого мира. Хотя, наверно, тогда уже некому будет смотреть на это…
– Надо же, а у шонгори это Охотник и его Кречет, – проговорил он мне на ухо, и я вздрогнула. Кречет, не ястреб, но… – Птица поймает кого-то, когда взлетит с руки хозяина. А кого – неведомо. Странная штука эти легенды: вроде бы говорят об одном и том же, а детали разнятся!
– А у моряков это Рыбак и Гарпун, – встрял Клешнявый, выбравшись на палубу. – Но суть та же самая: до скончания веков Рыбак будет преследовать добычу по морю звезд… то ли белую акулу, то ли еще кого, по-разному говорят. Ну а когда он метнет Гарпун и попадет в нее – тут и миру конец! Вот так, – зевнул он и добавил: – Идите уж спать, господа хорошие, на рассвете прибудем в порт, а там, Рыжий, ты сам объясняться будешь, я тут вроде как лоцман, а ты хозяин, тебе и языком чесать…
– Верно. Идем, провожу, – сказал тот и повторил, помогая мне спуститься в каюту: – Идем. Не бойся, мне самому страшно до смерти. Я не знаю, что нас ждет впереди.
– Ты привел нас к этому берегу, – ответила я, развернувшись в узком проходе. – На это не каждый способен. Рыжий… спасибо тебе.
Он отшатнулся, когда я, привстав на цыпочки, коснулась губами его щеки, недавно зажившего шрама, и сказал неожиданно холодно и резко:
– А вот такого не нужно. Я не ради твоих поцелуев это делаю.
– А ради чего же? – сощурилась я.
– Должен, – обронил Рыжий и ушел, не попрощавшись.
Что именно должен, кому должен? Вопросы эти так и остались без ответа…
Глава 9
Рыжий оказался прав: я не узнала столицу. Наш славный город всегда славился чистотой, а квартальные старшины соревновались между собой, у кого мостовая лучше прибрана, фасады домов чище и краше, а уж хозяюшки – те старались вовсю! Не помню такого, чтобы даже на окраинах не было подметено у каждой калитки, у каждого крыльца, а в палисадниках и в ящиках на подоконниках, в подвешенных где попало корзинах не росли бы пускай простые, но яркие цветы. Всегда и везде, где находился хоть клочок земли, красовались рослые пышные мальвы и «золотые шары», искрились нарядные бархатцы, выглядывали из щелей между камнями маргаритки и незабудки, вились по заборам белые, розовые и голубые вьюнки, плющ и дикий виноград, улыбались солнцу ромашки и разноцветные фиалки, возле домов побогаче благоухали лилии и красовались розы…
Ничего этого не было и в помине. Рябины горели кострами, но не так, как обычно: просто листья порыжели и скукожились от летней жары, а всегда такие нарядные по осени гроздья ягод сморщились от недостатка влаги, не успев дозреть. То же было и с калиной: ее плоды багровели, будто застарелые незаживающие раны, на фоне каменных стен. Черная же рябина выглядела и вовсе жутко: темные гроздья на фоне алых листьев выглядели будто мухи на кусках мяса… О яблонях и говорить нечего – они стояли совсем голые, черные, будто не осень на дворе, а глубокая зима, а яблоки осыпались еще летом, не успев даже налиться!
В предместьях в палисадниках кое-где пробивались знакомые цветы, но их забили бурьян с крапивой, да и те уже высохшие – искра упадет, они и загорятся. Наверно, по жаре жещинам не по силам было пропалывать клумбы, но уж хоть скосить сорную траву мужчины могли? Дел-то – пару раз косой махнуть! Да хоть коз запустить, мигом бы выщипали все до земли…
Однако, казалось, никого не заботит унылый и даже убогий вид, который обрели когда-то ухоженные улицы и переулочки. Помню, принято было каждую весну белить стены, стволы деревьев и красить заборы, но, похоже, этого уже давно не делали, и все стало серым, тусклым, каким-то… выгоревшим, самое верное слово!
– Вот о чем говорил Маррис, – проронила я. – Ты это имел в виду, когда сказал, что я не узнаю столицу?
– Именно, – кивнул Рыжий, а я поморщилась, увидев кучу мусора посреди мостовой. Над ней роились мухи.
Впрочем, после груды гнилой рыбы, сваленной прямо у причалов в порту, меня уже ничто не удивляло. Через ту склизкую вонючую грязь меня и Леату «слуги» переносили на руках, а Медде пришлось идти самой: ее сумел бы поднять разве что Рыжий, но ему это было не по чину.
– Город похож на прокаженного, – сказала вдруг Медда.
– Прокаженные так не воняют, – хмуро ответил Ян, и мы снова умолкли.
Экипаж медленно двигался по улицам. Вооруженная свита ехала следом – лошадей пришлось взять напрокат в ближайшей конюшне, на «Ястребе» перевезти собственных коней не было никакой возможности, слишком мал. Двух-трех еще удалось бы разместить, но что толку?
– Береги Твана, Деррик, – сказала я на прощанье егерю и погладила коня. Тот ласково прихватил меня губами за ухо. – Ты знаешь, чей он сын.
– Еще бы не знать, госпожа… – улыбнулся он. – Сколько конюхов твоя кобыла искусала, и не счесть, а сынок в нее удался! Помню, только князя всерьез не трогал, если и куснет за плечо, так играючи…
Я вспомнила, как Тван цапнул Рыжего, и невольно улыбнулась.
– И за Маррисом присматривай, – добавила я. – Нечего ему делать в столице.
– Понятно, госпожа, – кивнул Деррик. – Ну да отсюда он далеко не уйдет, здешние помогут, если даже я не досмотрю. Но такого со мной не случалось!
– Да? А кто дрых без задних ног на постоялом дворе, когда Маррис к нам вломился? – прищурилась я. – Лучше уж вели мальчишкам приглядывать за ним как следует, а то с него станется коня увести… Сам шею сломает – ладно, но вот навредить он из самых благих намерений может так, что и нарочно не придумаешь!
– Понимаю, госпожа. На себя одного полагаться не стану, это боком выходит, – серьезно ответил он, а я еще раз погладила Твана и отправилась вразумлять Марриса.
Признаюсь, больше всего хотелось проделать это при
