В июле 1881 года Шлиман с женой приехали в Берлин. В городской ратуше состоялось торжественное чествование нового почетного гражданина Берлина – американца по паспорту, русского по деньгам, грека по пристрастию. Бывший нищий, изгой, выскочка, самоучка, возбуждавший зависть и ненависть всех немецких гелертеров, ныне сидел на почетном месте в ратуше, и кронпринц Фридрих под руку вел его жену к торжественному обеду.
Такова сила денег в капиталистическом обществе. Конечно, не из чистой любви к науке Бисмарк согласился на все эти почести, оказанные Шлиману. Магическую силу имеет золото, когда оно становится фетишем, пусть даже это троянское золото, которое нельзя было перелить в монету, – оно раскрывало перед его обладателем все двери, включая и двери берлинской ратуши.
А Шлиман продолжал свою сдержанную фронду – без улыбки, с самым серьезным видом, но от того еще более оскорбительную. Верхом бестактности с его стороны было пригласить на берлинское торжество из Мекленбурга своих трех сестер с мужьями; они потели, топали ногами и мрачно важничали, а от их старомодных деревенских платьев и сюртуков на версту несло нюхательным табаком, который в те времена заменял нафталин. Посадить деревенского пастора и двух фермеров за один стол с кронпринцем – это была безграничная наглость, но и ее пришлось стерпеть!
Ждали, по крайней мере, что Шлиман объявит о своем переезде в Берлин и переходе в германское подданство. Но этого он вовсе не собирался делать. Едва окончились «шлиманские торжества», он немедленно вернулся в Афины.
За «клад Приама» Шлиман мог не беспокоиться: выставочные залы были оборудованы согласно всем требованиям дарителя, и самые аккуратные немецкие археологи засели за составление подробного каталога коллекции троянского золота.
В Афинах началась подготовка к новой троянской экспедиции. Нужно было опять хлопотать о фирмане. Германский посол в Константинополе, Гатцфедьд, отнесся к просьбе Шлимана очень холодно, а Бисмарк не пожелал даже ответить на телеграмму. Тогда Шлиман в письмах к Вирхову начал яростную кампанию за то, чтобы правительство заменило Гатцфельда фон Радовицем, тогдашним послом в Афинах. Из этого, конечно, ничего не вышло (спустя некоторое время Радовиц действительно был переведен в Константинополь, но не благодаря Шлиману). Наконец Шлиман улучил время, когда Гатцфельд был в отпуску, помчался в Константинополь и там выхлопотал фирман.
Затем он стал подбирать себе сотрудников.
В октябре 1881 года к нему пришел Дерпфельд (Здесь автор ошибается. Вильгельм Дерпфельд принимал участие уже в расколках Орхомёна в 1880 году).
– Для меня будет высокой честью и радостью возможность работать под вашим руководством, – сказал он.
Сотрудник и ученик Курциуса, участник раскопок Олимпии, ученый-архитектор, предлагал свои услуги ему – Шлиману. Это была большая моральная победа. Но Шлиман колебался.
– Сейчас уже поздно, раскопок не будет, я буду рад поговорить с вами весной… – и уехал в Трою с архитекторами Горкевичем и Гефлером, чтобы провести подготовительную работу.
Вскоре он вернулся в Афины. А в феврале к нему вновь явился Дерпфельд, готовый ради Трои забросить свою основную работу (незадолго до того он был назначен секретарем археологического института в Афинах).
На этот раз Шлиман согласился. В марте 1882 года на Гиссарлыке возобновились раскопки. Дерпфельд и Гефлер обмеряли стены, изучали их, наносили на план. Помощь опытных архитекторов оказалась неоценимой. Многие стены и здания получили новый смысл на чертеже Дерпфельда. Заново пришлось пересмотреть датировку слоев, совсем другие очертания приобрел «храм Афины», «горелый слой» оказался не третьим снизу, а вторым, ив нем ясны стали два «города»: один – старший, циклопической постройки, очевидно, более достойный названия города, напоминающего гомеровскую Трою, а другой – более поздний, состоящий из небольших, бедных сооружений. В циклопическом городе найдены были остатки обширного жилища, состоящего из трех частей, – оно кое в чем соответствовало описанию дворца у Гомера.
И, наконец, в долине были найдены несомненные следы города. Это как будто означало, что на плато Гиссарлыка действительно помещался лишь «Пергам Приама» – городская крепость, а самый город был внизу, в долине. Снова Шлиман вернулся к своему старому, отброшенному было тезису о «большой Трое», но на этот раз уже на основании фактов, а не предложений.
Это была тяжелая кампания. Сначала стояли невыносимые морозы, потом, с весны, началась жара.
У Шлимана от пыли воспалились глаза, он почти ничего не видел. Многие его письма того времени написаны рукой Дерпфельда, под диктовку. Кроме того, он глохнул. Малярия возобновилась, хинин перестал помогать. Стала изменять память. Однажды он сел писать письмо по-древнегречески и с ужасом почувствовал, что не может написать ни строки – он забыл все слова до единого. Он измерил себе температуру – оказалось 40°. А на дворе термометр в тени показывал 41°. Страшным усилием воли он победил приступ болезни и все-таки написал письмо, а потом свалился в беспамятстве.
К болезни, к жаре, к глухоте прибавились новые неприятности с турками: вдруг архитекторам категорически запретили чертить планы на том основании, что в шести километрах от Гиссарлыка находился военный форт Кумкале. Не позволяли даже обмерять стены шнурками. Опять пришлось хлопотать, писать письма и телеграммы и, несмотря на жестокий приступ малярии, скакать верхом в Дарданеллы, чтобы объясняться с военными властями.
Но в Афины он вернулся полный воодушевления и энергии, готовый немедленно засесть за новую книгу о Трое. Это должна была быть капитально переработанная, дополненная, исправленная и сокращенная вдвое книга «Илион». На самом же деле получился совершенно новый труд, знаменовавший более высокий этап не только в работе Шлимана, но и во всей трактовке накопленных им за десять лет археологических фактов.
Особняк на Университетской улице был окончательно отделан. Шлиман ходил по высоким, гулким комнатам: в доме не было ковров и драпировок, хозяин запретил их из гигиенических соображений (Софье не удалось добиться занавесок даже для своего будуара). Высокие стулья с красивыми спинками стояли как музейные экспонаты – на них было неудобно сидеть. В доме царил образцовый, педантичный порядок. Каждый день за обедом хозяин объявлял, на каком языке должна вестись беседа,- и горе Андромахе, если вместо «Мегci, maman!» она говорила «Thank you, mammy», – ее немедленно штрафовали на десять лепт (Лепта – мелкая греческая монета), которые она вносила из своих карманных денег.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
