— Да, здесь по-прежнему плохо пахнет. Но не для тебя.
— Как так, мамочка?
— Я не знаю. Это может каждый. Нужно только сказать себе: «Сейчас я снова понюхаю, как НА САМОМ ДЕЛЕ пахнет в обезьяннике» — и сделать глубокий вдох. Он так и сделал, и снова появилась вонь, даже хуже, чем прежде, и его хот-доги и вишневый пирог стали снова подступать к горлу тошнотворным взбитым комком, и он бросился к двери, туда, на свежий воздух, и едва удержал все в себе.
«Это и есть избирательность восприятия, — подумал Ларри, — и мать знала, как это называется». Как только эта мысль оформилась в его сознании, он услышал голос Элис: «Только скажи себе: «Я сейчас снова понюхаю, как НА САМОМ ДЕЛЕ пахнет Боулдер». И он действительно вдыхал его именно так, он действительно вдыхал его. Он вдыхал то, что просачивалось через все закрытые двери и задернутые шторы, он вдыхал запах непрекращающегося гниения даже сейчас, когда почти все до единого вымерли.
Он шел все быстрее, он еще не бежал, но уже был близок к этому, вдыхая эту сочную, густую вонь, которую и он — и все остальные — перестали сознательно ощущать потому, что она была везде, она была всем, она окрашивала мысли, и уже не надо было задергивать шторы даже тогда, когда занимаешься любовью, потому что за задернутыми шторами лежат мертвые, а живые по-прежнему хотят смотреть в мир.
И снова у него подступило к горлу, но на этот раз это были не хот-доги и не вишневый пирог, а вино и конфеты «Пэйдэй». Потому что это был такой обезьян ник, из которого он никогда не сможет выбраться, разве что переправится на необитаемый остров, и, хотя по-прежнему для него не было ничего хуже рвоты, он собрался сделать это сейчас…
— Ларри? С тобой все в порядке?
Ларри был настолько потрясен, что у него из горла вырвалось тихое: «Айк!» — и он подпрыгнул. Это был Лео, сидевший на краю, тротуара в трех кварталах от дома Гарольда. Он играл шариком от пинг-понга.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Ларри. Его сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму.
— Я хотел, чтобы мы вдвоем пошли домой, — робко сказал Лео, — но мне не хотелось заходить в дом того парня.
— Почему? — спросил Ларри, садясь рядом с Лео.
Мальчик пожал плечами и перевел взгляд на шарик.
Тот ударялся о тротуар с тихим стуком — чпок! чпок! — и отпрыгивал назад в руки.
— Это очень важно для меня. Потому что Гарольд мне нравится… и не нравится. У меня к нему два чувства. Ты когда-нибудь чувствовал подобное к какому-нибудь человеку?
— У меня к нему одно чувство. — Чпок! Чпок!
— Какое?
— Я испугался, — просто сказал Лео. — Пойдем домой к маме-Надин и к маме-Люси.
Какое-то время они молча шли по Арапахо-стрит, Лео по-прежнему глухо бросал шарик о мостовую и ловил его.
— Извини, что заставил тебя так долго ждать, — наконец сказал Ларри.
— А-а, все в порядке.
— Нет, правда, если бы я знал, то поторопился бы.
— У меня ведь было дело. Я нашел это на лужайке. Это шарик для игры в понг-пинг.
— Пинг-понг, — рассеянно поправил Ларри. — Как ты думаешь, почему у Гарольда все окна занавешены?
— Чтобы никто не мог заглянуть, я так думаю, — ответил Лео. — Чтобы он мог заниматься тайными вещами. Как и мертвецы, верно? — Чпок! Чпок!
Они дошли до угла Бродвея и повернули на юг. Теперь они увидели других людей — выглядывающих из окон женщин в легких платьях, идущего куда-то мужчину и еще одного, сосредоточенно перебирающего рыболовные снасти в разбитой витрине магазина спорттоваров. Мимо них в обратном направлении проехал на велосипеде Дик Воллмен из их группы. Он помахал рукой Ларри и Лео. Те ответили ему.
— Тайные вещи, — размышлял Ларри вслух, вовсе не пытаясь вытянуть из мальчика что-либо еще.
— Может быть, он молится темному человеку, — как бы невзначай обронил Лео, и Ларри передернуло, словно он прикоснулся к оголенному проводу. Лео этого не заметил. Теперь он отбивал шарик два раза, вначале от тротуара, а затем ловил его на отлете от кирпичной стены, вдоль которой они шли… чпок-чпэк!
— Ты действительно так думаешь? — спросил Ларри как можно непринужденнее.
— Не знаю. Но он не такой, как мы. Он много улыбается. Но я думаю, что это черви внутри заставляют его улыбаться. Большие белые черви, которые пожирают его мозг.
— Джо… Лео, я хотел сказать…
Глаза Лео — потемневшие, отчужденные, китайские — вдруг прояснились. Он улыбнулся:
— Смотри, вон Дайана. Она мне нравится. Эй, Дайана — закричал он, размахивая руками. — Жвачка есть?
Дайана, которая смазывала цепное колесо по-паучьи тонкого десятискоростного велосипеда, обернулась, улыбаясь. Из кармана рубашки она вытащила пять пластин жевательной резинки, разложив их в руке веером, словно карты в покере. Со счастливым смехом Лео бросился к ней — с развевающимися на ветру волосами, с зажатым в руке шариком, оставив Ларри позади. Эта идея о белых червях под улыбкой Гарольда… откуда Джо («Нет, Лео, его зовут Лео, по крайней мере я в это верю») взял такую изощренную — и такую ужасную — идею? Этот мальчик побывал в состоянии полутранса. И не только он; как много раз за те несколько дней, которые они здесь, Ларри видел людей, останавливающихся, как вкопанные, посреди улицы с ничего не видящими глазами, а затем шедших дальше? Все изменилось. Казалось, весь спектр человеческого восприятия поднялся на целый уровень. Это чертовски пугало.
Ларри заставил свои ноги двигаться и направился туда, где Лео и Дайана делили жвачку.
В тот день Стью застал Франни за стиркой в маленьком дворике их дома. Наполнив таз водой, она всыпала туда чуть ли не полпачки порошка и размешала все ручкой швабры до образования густой белой пены. Она сомневалась, правильно ли все делает, но она ни за чтo на свете не пойдет к матушке Абигайль и не выкажет своего невежества. Франни погрузила одежду в воду, а вода была ледяной, затем прыгнула туда с мрачным видом и начала старательно шлепать ногами, как сицилийка, давящая виноград. «Новая модель стиральной машины «Мэйтэг-5000», — подумала она. — Метод взбивания обеими ногами, совершенный для ярких красок тончайшего нижнего белья, и…».
Обернувшись, она узрела своего милого; тот стоял у задней калитки и наблюдал за ней с выражением неподдельного удивления. Франни остановилась, немного запыхавшись.
— Ха-ха! Очень смешно. И долго ты там стоишь, красавчик?
— Пару минут. Признайся, как ты это называешь? Любовным танцем дикой утки?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
