леса. Когда-то и там шумел лес, но потом его свели, деревья и кусты сожгли, отчего это место зовется Юле, что означает «гарь». Что касается Устина, хозяина ветряной мельницы и богатой усадьбы, то кому-кому, а уж нашей-то семье его повадки были хорошо известны: моя старшая сестра Сепаш была замужем за Устином. Выдавая дочь за богача, отец рассчитывал, что зять поможет ему встать на ноги, хоть даст денег на постройку нового дома. Но зять не только не дал отцу ни копейки, но даже не помог обработать поле, когда отец заболел. Да и сама Сепаш, быстро освоившись в новой семье, набралась духа скопидомства, как-то очерствела душой и стала равнодушна к горестям родителей.
— Ну ничего, скоро зададим им жару! — говорит Васлий. — Мы хоть и бедняки, да не дураки. Алексей говорит: вместе нам надо держаться.
Тут в разговор вмешался отец. До этого он молча сидел под иконой и, макая блины в чашку с маслом, не спеша клал их в рот. Теперь он отер ладонью усы и сказал:
— Он-то вас учит, да как бы его самого власти за это не проучили как следует! Начальство не любит таких своевольных людей, сам знаешь. Прижмут, не обрадуется!
— Нет такой силы, которая могла бы прижать нашего Алексея! — гордо ответил Васлий. — Он — отчаянный, он не потерпит никакой несправедливости. Он, брат, такой…
Бывая в соседней деревне, я не раз видел Алексея, о котором сейчас шла речь за столом. Он был старшим сыном Мигитана Ведыра, из-за недостатка земли переселившегося в Абленкино из близлежащей деревни Тосурта. Но и на новом месте семья получила вовсе мало земли, и Ведыру не раз приходилось идти на поклон к богатым мужикам, выпрашивать хлеба до нового урожая. Алексей и года не проучился в школе: отцу нужен был помощник в хозяйстве. Вместе с отцом он строил избу, ездил в лес за бревнами, батрачил на богатых соседей: летом — сеял и жал, зимой — работал на гумне с цепом или лопатой в руках, помогал в овине. Вырос, забрали в солдаты, послали воевать куда-то в Маньчжурию. Там он отличился в боях с японцами, нахватал полную грудь крестов и медалей. В чине подпрапорщика год тому назад вернулся на родину. К тому времени Ведыр скончался, и Алексей взвалил на себя заботу обо всей большой семье. Он крестьянствовал и помаленьку сапожничал, выучившись в солдатах этому ремеслу. В армии он пристрастился к чтению, и я сам не раз видел, как он с книгой на коленях сидит на крыльце своей избы.
— Алексей задумал одно очень интересное дело, — говорит Васлий. — Хочет собрать всех крестьян окрестных деревень и общими усилиями построить паровую мельницу, тогда мы не будем зависеть от Устина. Потом, говорит, можно будет тем же манером построить в деревне общую баню, пекарню, купить сообща сельскохозяйственные машины. Он так и говорит: мол, в объединении — наша сила!
— Правильно говорит! — с воодушевлением поддержал Иван. — Бедняки заживут — забудут горе и нужду. То-то мироедам будет досада! Тогда конец их власти над бедным человеком.
Отец покачал головой и сказал, нахмурившись:
— Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. У мироедов — сила. И земский начальник, и волостной старшина — все их руку держат. А против них ничего не сделаешь — начальство!
— И на начальство найдется управа! — резко сказал Васлий и зло выругался.
— Дай только срок, — согласно кивает Иван. — Многие головы только об этом и думают.
— Думать легко, — не сдавался отец, — да делать трудно. Как говорится, плетью обуха не перешибешь.
— Ничего, одолеем злыдней, — твердо сказал Иван.
В это время мать подозвала меня и послала в амбар за крупой, чтобы сварить к обеду овсяную кашу. Я схватил большую деревянную миску и выбежал из избы.
Когда я вернулся, матери в избе не было, должно быть, ушла к соседям. Отец, натужно кашляя, лежал на полатях. Иван, встав на лавку, прятал за икону какой-то сверток.
Увидев меня, Иван отдернул руку от иконы и ворчливо сказал:
— Что ты врываешься, как бешеный? Не мог спокойно войти?
— Уф, напугал даже! — сказал Васлий. — Я подумал, уж не чужой ли кто пришел.
Иван хмуро отозвался:
— Он у нас вечно такой, егозливый. Да и неслух.
Как будто сам он был послушным! Я-то знаю, по рассказам отца и матери, что Иван в детстве был куда как горазд на всякое озорство.
Выслушал я попреки Ивана молча, сделав вид, что ничего не заметил. Но как только остался в избе один, полез за божницу и нащупал два бумажных свертка. Достал, гляжу: в одном свертке несколько тоненьких книжек. На обложке написано: «Пауки и мухи», «Царь-голод», «Отчего крестьянин беден». Развернул другой сверток — какие-то листки с крупно напечатанными буквами. В то время я уже немного поднаторел в русском языке, читал бегло и осмысленно. Меня разбирало любопытство: что это за бумаги такие? Почему брат так старательно их спрятал? Я поднес один листок поближе к свету и стал читать:
«Крестьяне! Русское самодержавное правительство — ваш главный враг. Кто довел вас до разорения непосильными податями? Кто описывает и продает за бесценок ваше жалкое имущество, когда вам нечем заплатить недоимки? Кто насадил в деревнях жадную свору стражников, урядников, становых, земских начальников, которые помыкают вами, издеваются над вами и все ваши дела решают за вас по-своему, как будто вы — малые дети и сами ничего не смыслите? Кто издает законы, запрещающие вам то, что дозволено другим сословиям — дворянству и купечеству. По чьему приказу расстреливают или ссылают в Сибирь ваших братьев-крестьян, если они выражают недовольство существующим порядком? Кто же творит весь этот произвол? Его творит наше правительство и сам царь. Вот кто ваши враги и угнетатели…» С большим волнением прочел я листок до конца. Внизу жирным шрифтом была напечатана подпись: «Вятский комитет Российской Социал-Демократической Рабочей партии».
Я был ошеломлен. Сколько помню себя, я слышал, как на деревенских сходках седобородые старики с почтительным страхом произносили слово «царь». В школе учитель заставлял нас петь:
Славься, славься, наш русский царь,
Господом данный нам царь-государь…
А в листке написано черным по белому, что царь — плохой, злой человек, враг мужику. Найди я такой листок где-нибудь в другом месте, я бы, наверное, ни слову в нем не поверил и просто выбросил бы его. Но листок бережно хранил мой брат, которого я любил, которому верил и во всем старался подражать. Мне не нужно было доказывать, что наша семья бьется в нужде, к тому же разговор Васлия
