полулысая, вся в синяках и шрамах, сижу на цепи в грязной крохотной комнате.
Словно изломанная игрушка.
Еще живая, но уже не человек.
Эту участь мне готовила родная мать?
Но тут адвокат пришел мне на помощь. Все-таки, не зря я ему заплатила!
— Позвольте, — строго произнес он. — Есть ли основания для всех этих мер?
— Конечно, — сварливо ответила мать. — Она удрала из-под венца! Когда все уже было оговорено и назначено! Какой позор! Какой стыд! Скандал! Кто оплатит жениху приготовления, которые пошли прахом? Это серьезные убытки! Жених человек богатый. Там, простите, не на два серебряных гуляние! К тому же договор… вы знаете, что у благородных людей принято держать свое слово? И мы дали это слово! Что наша дочь станет женой баронета! Мерзавка, мерзавка! Ты десять лет будешь работать, чтоб оплатить нам все издержки и потери! Репутационные потери! Вырастили на свою голову эгоистичную мерзавку, которая думает только о себе, и получает то, что хочет! А в ответ ничего давать не спешит! А зачем?! Ей и так все преподносят на блюдечке!
— Она невеста баронета Густава Октавиана, который лежит в сумасшедшем доме? — мягко произнес адвокат, выкладывая перед матерью какую-то бумагу. — Мы наводили справки. Он абсолютно ненормален. Психически невменяем. Вот подпись врача. Таким людям запрещено жениться и оставлять после себя потомство. Вы знаете об этом?
Тут мать осеклась и замолчала, раскрывая беззвучно рот.
Она даже чем-то на Петровича была похожа.
У нее был такой же безумный взгляд. Словно из нее против ее воли лезло яйцо.
— Что? — кудахтала она, пялясь в бумагу. — Что?! Откуда вы это взяли?
— Жених вашей дочери, — повторил адвокат терпеливо, — которого вы ей подобрали, абсолютно безумен. Бестолковее обезьяны. Склонен к агрессии. Злобный садист. Это не ругательства, господа, — обратился он к нам. — Это медицинские термины. Врач, у которого я наводил справки, был изумлен, что этого человека пытались женить. Это абсолютно недопустимо. Так вот я спрашиваю — вы об этом знали?
— Разумеется, нет! — мать оттолкнула бумагу, будто та жгла ей руки.
— Как же нет? Вы что, не рассмотрели жениха вашей дочери? Не познакомились с ним, не поговорили?
— Я не… я вела переговоры с его отцом!
— Но молодые должны же были хоть раз встретиться? Помолвка? Гости по этому поводу? — настаивал адвокат.
Мать поджала губы.
— В приличных семьях, — высокомерно ответила она, — безо всего этого можно обойтись! Полагаясь только на честное слово! Откуда мне было знать, что баронет нездоров?
— Да об этом вся округа знает! — выкрикнула я. Силы понемногу возвращались ко мне. — Его раньше водили на праздники, как обезьяну — в ошейнике и на поводке! Но с каждым годом ему все хуже становилось, и им ото всех домов отказали в приемах! Я помню!
— Молчи, дура! — зашипела мать, багровея. — Что ты там можешь помнить! Ты и была-то на праздниках всего три раза! Слушать сплетни недостойно юной девушки!
— И помолвка у нас была! — не унималась я. — Я сбежала с нее с разбитой головой! Он сразу мне дал кирпичом в висок! Уж не знаю, чего он хотел, но только точно не жениться! Не любви и ласки! И она об этом знала! И все равно велела к нему идти!
— Ты врешь! — яростно прорычала мать, едва не сорвавшись со стула. Глаза ее горели лютой злобой. — Кому вы верите?! Этой засранке? Этой замарашке? Это все ложь!
— Пока что на лжи поймали только вас, — мягко напомнил адвокат.
Мать молча испепеляла меня взглядом.
— Значит, о душевном состоянии жениха вам было известно? — сурово продолжил адвокат. — И это вас не остановило? Что ж. Побег девицы можно объяснить и оправдать беспокойством за свою жизнь. Она имела на это право. Если уж родители не могут о ней позаботиться и сами толкают ее прямо в ад…
Шеф полиции кивнул головой.
— Девица совершеннолетняя, — пробасил он. — Имеет право сама распоряжаться своей жизнью. Имеет право уезжать куда угодно, жить где ей вздумается.
С матери вмиг слез ее персиковый сладкий вид.
Она стала похожа на помойную злую крысу. Такие же злые глаза, острый, ненавидящий взгляд.
Да и ее персиковое платье сразу как-то поблекло.
И стало видно, что оно здорово ношенное, несвежее, в пятнах и грязное по подолу…
— Откуда мне было знать о действительном состоянии женишка! — рявкнула она. — Я не врач!
— Браки запрещены, даже если у молодых легкая степень заболевания, — ответил адвокат. — Это-то вы должны знать?
— Да! — рявкнула мать.
— Так почему не потрудились навести справки, если подозревали жениха? Он избил вашу дочь. Неужели вам все равно?
Мать молчала. Ответить ей было нечего.
Но она не теряла надежды утащить меня в свой ад.
Может, забить до смерти от злобы. А может, из желания продать кому другому подороже.
— Но она нас обокрала! — злорадно выкрикнула она, кивнув на меня головой. — Это считается преступлением? Я не позволяла брать у меня ни единого гроша! А сама эта тунеядка не заработала ни копейки! Она ни к чему не способна, ничего не умеет! Так что я требую с нее взыскать!.. Или отправить домой, и там пусть отрабатывает награбленное и прожитое!
Адвокат выслушал это обвинение, надув щеки.
— А можно поподробнее узнать, чего и сколько у вас украла ваша дочь? — уточнил он. — Насколько мне известно, — тут он выложил перед ней еще одну бумагу, как козырь, — ваши дела весьма плачевны. Вы занимаете некие суммы, чтоб выжить. Продаете драгоценности. Что у вас можно было украсть?
— Деньги! — выкрикнула мать. — На ней чужое платье! Не было у нее этих вещей при побеге! Откуда взяла? Украла? Даже простое платье нужно оплатить! А если у нее не было при себе ворованных денег, то на что она приобрела эти вещи?
— Насколько мне известно, — вдруг вклинился Орландо, — Эстелла девушка весьма трудолюбивая. В этом городе я встретил ее именно за работой. Она заработала все то, что сейчас имеет. Честным трудом. Я тому свидетель.
Мать разразилась истеричным хохотом.
— Заработала! — вскричала она. — Кем? Проституткой? Да, к этому у нее были склонности. Она распущенная девица! Совершенно испорченная!
— Какая же ты злобная! — со слезами вскричала я, подрываясь на ноги.
Орландо успел перехватить меня, крепко сжал мою руку.
— Не отвечай на ее провокации, — тихо сказал он. — Она нарочно говорит это. Чтобы разозлить тебя и выставить в дурном свете.
Мать хитро прищурилась:
— А надо ли выставлять? — прошипела она подлым змеиным голосом. — Если даже сюда она притащилась со своим… любовником!
Шеф полиции, услышав это в адрес Орландо, пошел пятнами.
— Я попросил бы вас!.. — прогремел
