Иваныч глянул лишь мельком. Я продолжал:
— Я свои вещи заберу, мы переночуем, и они уедут утром. А я перекантуюсь дня три. Ты извини, что внезапно.
Странно было извиняться: Иваныч всё равно не понимал человеческой этики, да у меня и не было способа предупредить его.
Лис и Кэрол приблизились, Иваныч прошёлся по ним взглядом, мотнул головой, будто отгонял видения, прижал поленья к груди и скрылся в землянке. Из её трубы повалил дым: сначала прозрачный, потом сизый. Дым просачивался через лапы сосен. Вечерний свет исполосовал его узкими лезвиями, которые колыхались над нашими головами, как жалюзи на ветру.
Я сел у потухшего кострища и разворошил палкой чёрные, словно пенопластовые угольки. Кэрол опустилась на корточки напротив меня. Лис сбросил рюкзак и привалился к сосне.
— Ему надо время, чтобы привыкнуть, — сказал я.
— А он нормальный? — шёпотом спросила Кэрол.
— Главное, что не опасный, — ответил я. — Ведите себя так, словно знаете его давно. Ему так проще. Без церемоний. Но в дела его не лезьте. Он себе на уме.
Скрипнула дверь. Иваныч появился у выхода из землянки с внушительными топором в руках: такие, наверное, были у палачей. Взгляд у него был спесивым.
— Линии, — сказал он неожиданно громко, словно обращался к кому-то за пределами поляны. — Видел?
— Линии? — переспросил я, вставая.
— Ну! — с нажимом кивнул он и махнул топором. Инструмент в его руках казался лёгким, словно из папье-маше. — Линии там!
— Линии… Иваныч, что за линии?
— Над землёй. В воздухе.
— Линии электропередач?
Он часто закивал:
— Не ходи под линиям. Капканы. На боровов, — морщины его дрогнули в издевательской улыбке. — Ам-ам, — показал он пальцами кусающий жест. — Ногу откусит.
— Понял. Под ЛЭП капканы, туда не ходить. Иваныч, мы переночуем, ладно?
Он не слушал. Он смотрел на Кэрол, которая отступила к дереву, где сидел Лис. Тот напрягся и положил руку на боковину рюкзака: я знал, что у него там нож.
Лицо старика дёрнулось. Он подмигнул Кэрол, рассмеялся и заспешил вниз по склону, балансируя топором. Несколько минут мы прислушивались, но стало тихо, и лишь каркала где-то визгливая птица. Лапы сосен проступали на фоне краснеющего неба.
Я занялся костром. В поленнице Иваныча были в основном берёзовые дрова, значит, таскал он их снизу. Свой лес он берёг.
— Я боюсь оставаться, — призналась Кэрол, подсаживаясь к огню, который лизал края бересты.
Лис выставил две банки тушёнки.
— Да не бойся, — сказал я. — Он разучился общаться, поэтому не может выразить чувства. По-моему, ты ему понравилась.
— Я этого и боюсь.
В отсутствие Иваныча мы почувствовали себя свободнее. Кэрол осторожно заглянула в землянку, где тёплый воздух от печи выгонял из досок дневную сырость. Пахло баней. Мы обнаружили запас дождевой воды, которую Иваныч собирал в синюю пластиковую бочку, растянув между деревьями кусок плёнки. Лиса заинтересовали метательные ножи, симметричные, с короткими клиновидными лезвиями, которые торчали из импровизированной мишени — отреза бревна, закреплённого на стволе дерева.
— Когда-то Иваныч был мастером ножевого боя, — сказал я, и Лис уважительно кивнул.
Осмотревшись, молодёжь повеселела. Мы снова собрались у костра, вскрыли банку тушёнки и стали по очереди черпать из неё складной ложкой.
Кэрол спросила:
— Сколько он здесь живёт?
— Тринадцать лет, — ответил я.
— Он убил кого-то?
Я не ответил. Какая, в сущности, разница? Иваныч натворил немало, но поплатился не за самый свой страшный грех. Однажды, когда я ещё только начинал на «Чезаре», он крепко выручил меня, и с тех пор я доверял ему и считал себя обязанным. Он тогда числился лучшим рыковановским бойцом, казался непотопляемым, пользовался уважением. А затем попал под уголовное дело из-за женщины в неудачный момент, когда в регионе менялись руководители полицейского главка: даже Рыкованов не сумел ему помочь. И женщин, вероятно, Иваныч не видел с тех самых пор.
Взгляд Кэрол требовал ответа.
— По натуре он не убийца, — ответил я. — Он военный специалист по выживанию.
— Убивал, но не убийца?
— Это разные вещи. Он выполнял приказы. Корысть, месть, личные счёты — это всё не про Иваныча. Просто он выбрал себе такую профессию. Афганистан многих изменил.
Кэрол нервно била ложкой по дну банки, вылавливая последний кусок мяса:
— Если вы говорите, что его дело закрыто, почему он не вернётся к людям?
Я пожал плечами, принимая у неё банку, в которой елозил прозрачный желатин.
— Потому что разучился жить среди людей. Когда-то он хотел вернуться, а теперь поздно уже. Он теперь зверь. Но, знаешь, звери ведь не так жестоки, как люди думают про них. Они живут по своей природе, вот и всё. Иваныч не опасен, я ручаюсь. Только не приставайте к нему с расспросами.
— Ваши деньги здесь? — спросил Лис.
Он сидел на деревянной чушке и задумчиво играл складным ножом.
— Утром заберём, — ответил я, и он кивнул.
— Я не доживу до утра, — лицо Кэрол было встревоженным.
— Не переживай, — сказал я. — Хочешь, всю ночь буду дежурить у костра?
— Да, — с готовностью кивнула Кэрол, ловя меня на слове. Я вообще-то шутил.
Лис достал смартфон и постучал по экрану.
— Сети нет, — констатировал он.
— Наверху берёт, — показал я направление. — Завтра сходим, всё равно по пути.
Лис не отреагировал, продолжая добывать интернет трением. Смартфон поддался и обновил заголовки страниц. Лис зачитал:
— Пишут, спецназ захватил Мартук. Идёт массированный обстрел окрестностей Актобе.
— Актюбинска, говори по-русски, — поправил я. — Ну и что? Мы же не знаем плана.
— Плана… — повторил он. — Есть ли план? По-моему, мы ввязались в бесконечную войну, в которой не может быть победителей.
— Победители есть всегда, — ответил я. — И план существует, а если генеральный штаб вооружённых сил РФ не уведомил Елисея Отраднова о предстоящей кампании — уж прости им эту бестактность. Прости, что не подготовили тебя морально и не учли твои тактические соображения.
Лис сморщился:
— Можно подумать, генеральный штаб уведомил
