Я только вернулся и отправился к отцу, чтобы засвидетельствовать свое почтение.
Сперва я собирался зайти вначале к тебе, но мне сказали, что у тебя Ильяс, и я решил, что не стоит мешать ему, он всегда ревниво относился и ко мне, и к Селиму, когда мы пытались отнять твое время, на которое, как он считал, он имеет права больше всех. Сейчас я думаю: лучше бы я пошел сперва к тебе, а к отцу – уже потом. Но что уже сейчас говорить о том, что могло бы быть. Я пошел к отцу. Я не велел докладывать, решил сделать сюрприз. Вот и сделал.
Я вошел и увидел… увидел…
Отец сидел в своем любимом кресле, растерянный, а перед ним стоял человек и наставлял на него пистолет. Клянусь, мама, в тот момент я не видел, кто целится в отца из пистолета! Я видел только оружие и знал, что под прицелом находится один из самых дорогих мне людей.
Я взвел курок и, крикнув, выстрелил. Человек, который держал под прицелом отца, повернулся, и я увидел, что это мой старший брат. Клянусь, мама, я уже ничего не мог сделать, ведь пуля уже летела. Мне казалось, что она летит так долго, долго; я крикнул, а Ильяс успел удивиться, но было уже поздно. Он удивился и упал, и я сперва не поверил, а когда отец бросился к нему и подхватил его голову, я понял, что старшего брата у меня больше нет.
Потом не помню. Ничего не помню. Потом я увидел тебя. Свою мать, которую я лишил одного из сыновей.
Потом опять не помню. А потом отец ударил меня по лицу. Больно ударил. И сказал, чтобы я взял себя в руки. Ильяса унесли, вообще, кроме меня и отца, в комнате никого не было. И он объяснил, что Ильяс на самом деле не хотел ничего плохого.
Прости меня, мама. Я лишил тебя одного сына, а сейчас я лишу тебя второго, но жить братоубийцей я не могу. Прощай, мама! Я очень люблю тебя и отца».
– Что вы делаете! Вам надо лежать!
– Мне нужно…
Ей срочно нужно идти. Может быть, она еще успеет. Успеет остановить.
– Помогите мне.
– Вы убьете себя!
Дурак. Он что, не знает, что с правящими особами так не разговаривают? И он не в своей этой… Европе.
– Если вы не хотите лишиться головы, то помогите мне подняться и дойти, куда я скажу.
Лекарь закатывал глаза, что-то бормотал, но все же помог ей встать, обуться; подскочила служанка, что-то накинула ей на плечи.
Первые шаги дались с трудом, шаге на десятом ей показалось, что стало легче – и тут же чуть не упала.
Лекарь подхватил ее на руки. Наверное, стены этого дворца такого вообще никогда не видели – чтобы жену султана тащил на руках посторонний мужчина, в придачу – не евнух, да еще и европеец. Впрочем, этот дворец многое что увидел впервые, когда она появилась тут.
– Несите меня к сыну. Ну, живо!
Лекарь возражать не стал, но и нести не стал. Пощелкал пальцами; откуда-то возникли евнухи, подхватили.
– Несите госпожу в ее комнату.
– Нет! – крикнула она, удивляясь, откуда у нее взялись силы на крик. – Нет! Несите меня к сыну!
Где Сулейман? Ведь он ничего не знает! Сын написал письмо ей…
– Срочно пошлите за моим… За Великим Султаном! Срочно…
Она открыла глаза. Она снова была в своей комнате. Ее не послушались и принесли сюда. Наверное, она потеряла сознание. Но все же – должны были выполнить ее приказ. Хасеки она или кто?! Те, кто ослушался, должны быть наказаны…
Кто-то сжал ее пальцы. Кто-то… Сулейман. Муж.
– Что… что…
Он ткнулся лбом в ее руки.
Слегка приподнявшись на локтях, она увидела, что плечи Сулеймана крупно трясутся. Он плакал.
Она поняла все без слов. Она опоздала. Снова опоздала.
В груди пекло. Лоб стал мокрым. Господи, кто бы ты ни был – христианский, мусульманский, – за что караешь? За что?!
– Наш сын…
Сулейман поднял мокрое от слез лицо. Она впервые видела его плачущим – впервые за тридцать пять лет. Своего сильного, гордого, жесткого, а порой даже и жестокого мужа, который за два дня потерял двоих взрослых сыновей.
– Наш сын убил себя.
– Как это произошло?
Зачем она спрашивает? Не все ли равно, принял ли он яд или свел счеты с жизнью каким-то другим способом? Может, лучше не знать об этом?
– Это я… я виноват… Я не сумел…
Она вцепилась в руку Сулеймана.
– Объясни мне, как это произошло. Что хотел от тебя Ильяс? Почему он угрожал тебе?
Зачем, зачем этот вопрос? Ведь ты знаешь ответ. Подсознательно – но знаешь!
– Он хотел, чтобы я отрекся. Отдал престол ему. Сказал, что лучше меня понимает, что сейчас нужно державе.
Муж снова зарыдал.
Ну вот тебе и ответ, железная султанша. Сулейман виноват в гибели двоих сыновей? Сулейман-младший убил брата? Нет, это все ты, ты сама, твоих рук дело!
Твой старший сын решил свергнуть отца, который мешал осуществлению планов обожаемой матушки. И не нашел другого выхода, кроме как пригрозить отцу пистолетом.
А второй твой сын, Роксолана-Хюррем, увидел человека, который угрожал оружием отцу. У тебя было пятеро сыновей. Двоих уже нет, и ты виновна в этом так же, как если бы убила их своими руками.
– Я должна его увидеть.
Не могли же его похоронить, пока она была в беспамятстве? Или… могли? Что там говорят мусульманские традиции по этому поводу?
У нее все напрочь вылетело из головы. Но нет, каковы бы ни были традиции, Сулейман не мог похоронить их сына… их сыновей…
Дети мои, дети…
– Хюррем… Хюррем, что с тобой? Ты слышишь меня?
Зачем ее трясут? Кто-то пытается «втрясти» ее душу назад, в тело? Кто-то хочет, чтобы она жила… Зачем? Чтобы убить других, пока еще живых детей?
Ну уж нет. Можете трясти сколько угодно, а с нее хватит. Хватит.
«Она была плохой женой, – вспомнился ей давний сон, приснившийся, когда она родила третьего ребенка, своего маленького Сулеймана. – Она была плохой женой. Она убила моих сыновей».
Да. Да, Сулейман, я была плохой женой. И я убила твоих сыновей. Наших сыновей. Прости меня, если сможешь, и прощай.
Эпилог
Ну, вот, умереть спокойно – и то не дали. Все по новой… по новой… Что за странный запах? Что-то такое знакомое… знакомое, но давно забытое… Запах не слишком приятный, но… но…
Хюррем открыла глаза. Все белое… Было какое-то слово, которым можно было охарактеризовать окружающую ее обстановку, только она забыла его… Давно не использовала и забыла… Надо вспомнить, надо… Почему-то это было чрезвычайно важно – вспомнить, и оно все-таки пришло в голову: «стерильность». Ни ковров, ни… Стоп! Нет ковров?! В гареме практически не было помещений, в котором вот так вот были бы голые стены! Ну, может, на кухнях – там, где она ни разу не бывала. Даже в садовых беседках стены были увешаны коврами. А тут – голые и покрашены в нежно-нежно персиковый цвет, в гареме в таких пастельных тонах мало что было выдержано…
Что-то мешает в носу… Голову бы повернуть…
Мама.
Мама?!
Может быть, она, Хюррем, умирает, потому и смогла вспомнить наконец лицо своей мамы, что в последние лет пятнадцать-двадцать ей не удавалось, как она ни старалась?
Мама спала, сидя на стуле, и лицо у нее было уставшее. Под глазами залегли желтые тени. Казалось, мама постарела лет на пять, а то и десять.
– Мама, – прошептала Хюррем, медленно начиная превращаться в Анастасию. – Мама!
Мама не шевелилась. Да у нее, кажется, и нос острее стал, и щеки впали… Она умерла?!
– Мама! – заорала Стаська.
Мама дернулась и открыла глаза. И в этот момент в палату вбежал врач.
Здоровье Насти восстанавливалось достаточно быстро – мама не могла нарадоваться. Но психологическое состояние девушки вызывало тревогу и у врачей, и у мамы.
По словам врачей, ее «коматозное состояние», продолжавшееся всего пять дней, было явно вызвано переутомлением и излишней нервозностью. Один из врачей порекомендовал оформить академический отпуск, чтобы за годик «привести себя как следует в порядок», другой сказал, что девушке лучше все-таки учиться, причем – вместе с теми ребятами, к которым она привыкла; а чтобы подобный – странный, прямо скажем, странный! – случай не повторился, ей просто нужно регулярно посещать невропатолога.
Анастасия часто задумывалась, посреди фразы вдруг замолкала и смотрела куда-то в стену, как будто что-то там видела, что-то, недоступное глазам обычных людей.
Ведущий врач успокоил маму, что сомнений в психическом здоровье девушки нет, порекомендовав просто «дать девочке время оклематься».
Девушку выписали из больницы с «неуточненным диагнозом». Вернее, диагноз был: гипогликемическая кома. Только вот результаты анализов почему-то при этом были такие, что, как выразился веселый доктор в исследовательском медицинском центре, «хоть завтра в космос».
Лето прошло тяжело. Наверное, если бы ей было чем заняться, было бы полегче. Но на занятия нужно было только в сентябре, с подругами и друзьями видеться не хотелось, и она просто лежала на диване, уставившись в потолок. Вспоминая. Мужа, которого она сперва боялась, а потом полюбила так, как до того момента еще не любила ни разу. Ибрагима, который мог стать другом… да который и был другом, только она этого долго не понимала.
