Из «Записных книжек»
* * *
После недолгого пребывания в Москве Ахматова, по распоряжению Фадеева, была включена в список писателей, эвакуируемых в Чистополь, оттуда переехала через Казань в Ташкент. Вместе с семьей К. И. Чуковского. Дочь Чуковского Лидия Корнеевна вспоминает:
1941
15 октября 41. Чистополь:
Сейчас получила телеграмму от Корнея Ивановича:
«Чистополь выехали Пастернак Федин Анна Андреевна…»
Ахматова в Чистополе! Это так же невообразимо, как Адмиралтейская игла или арка Главного штаба – в Чистополе.
Октябрь 41
Анна Андреевна стояла у ворот с кем-то, кого я не разглядела в темноте. Свет фонаря упал на ее лицо: оно было отчаянное. Словно она стоит посреди Невского и не может перейти. В чужой распахнутой шубе, в белом шерстяном платке; судорожно прижимает к груди узел.
Вот-вот упадет или закричит.
Я выхватила узел, взяла ее за руку и по доске через грязь провела к дому…
21 октября 41
Анна Андреевна расспрашивает меня о Цветаевой.
Я прочла ей то, что записала 4. IX, сразу после известия о самоубийстве.
Сегодня мы шли с Анной Андреевной вдоль Камы, я переводила ее по жердочке через ту самую лужу-океан, через которую немногим более пятидесяти дней назад помогала пройти Марине Ивановне, когда вела ее к Шнейдерам.
– Странно очень, – сказала я, – та же река, и лужа, и досточка та же. Два месяца тому назад на этом самом месте, через эту самую лужу я переводила Марину Ивановну. И говорили мы о вас. А теперь ее нету и говорим мы с вами о ней. На том же месте!
Анна Андреевна ничего не ответила, только поглядела на меня со вниманием.
Но я не пересказала ей наш тогдашний разговор. Я высказала Марине Ивановне свою радость: А. А. не здесь, не в Чистополе, не в этой, утопающей в грязи, отторгнутой от мира, чужой полутатарской деревне. «Здесь она непременно погибла бы… Здешний быт убил бы ее… Она ведь ничего не может».
«А вы думаете, я – могу?» – резко перебила меня Марина Ивановна.
28 октября 41. Эшелон Казань – Ташкент
Анна Андреевна не отходит от окна.
– Я рада, что вижу так много России.
5 ноября 41
Эшелон с немцами Поволжья. Ему негде пристать. Теплушки: двери раздвинуты; видны дети, женщины, белье на веревках. Говорят, они уже больше месяца в пути и их никакой город не принимает.
На станциях, на перронах вповалку женщины, дети, узлы. Глаза, глаза… Когда Анна Андреевна глядит на этих детей и женщин, ее лицо становится чем-то похожим на их лица. Крестьянка, беженка… Глядя на них, она замолкает.
9 ноября 41
Я оттолкнула Анну Андреевну от окна – мальчики-узбеки швыряют камни в наш поезд с криками: «Вот вам бомбежка!»
Камень ударился в стенку вагона.
Мы где-то совсем близко от Ташкента. Все цветет. Окна открыты.
Л. К. Чуковская.
Из книги «Записки об Анне Ахматовой»
Первый дальнобойный в Ленинграде
И в пестрой суете людскойВсе изменилось вдруг.Но это был не городской,Да и не сельский звук.На грома дальнего раскатОн, правда, был похож, как брат,Но в громе влажность естьВысоких свежих облаковИ вожделение лугов —Веселых ливней весть.А этот был, как пекло, сух,И не хотел смятенный слухПоверить – по тому,Как расширялся он и рос,Как равнодушно гибель несРебенку моему.
После 4 сентября 1941
Ленинград
Январь
Ташкент
Птицы смерти в зените стоят…
Птицы смерти в зените стоят.Кто идет выручать Ленинград?
Не шумите вокруг – он дышит,Он живой еще, он все слышит:
Как на влажном балтийском днеСыновья его стонут во сне,
Как из недр его вопля: «Хлеба!» —До седьмого доходят неба…
Но безжалостна эта твердь.И глядит из всех окон – смерть.
28 сентября 1941
Самолет
Октябрь – ноябрь
Ташкент
Мужество
Мы знаем, что ныне лежит на весахИ что совершается ныне.Час мужества пробил на наших часах.И мужество нас не покинет.Не страшно под пулями мертвыми лечь,Не горько остаться без крова, —И мы сохраним тебя, русская речь,Великое русское слово.Свободным и чистым тебя пронесем,И внукам дадим, и от плена спасемНавеки!
23 февраля 1942
Ташкент
Многое еще, наверно, хочет…
Многое еще, наверно, хочетБыть воспетым голосом моим:То, что, бессловесное, грохочет,Иль во тьме подземный камень точит,Или пробивается сквозь дым.У меня не выяснены счетыС пламенем, и ветром, и водой…Оттого-то мне мои дремотыВдруг такие распахнут воротаИ ведут за утренней звездой.
Март 1942
Ташкент
Щели в саду вырыты…
Щели в саду вырыты,Не горят огни.Питерские сироты,Детоньки мои!Под землей не дышится,Боль сверлит висок,Сквозь бомбежку слышитсяДетский голосок.
18 апреля 1942
Анна Ахматова с Валей Смирновым. Ленинград. 1940 г.
…И еще один облик Ахматовой – совершенно непохожий на все остальные. Она – в окаянных стенах коммунальной квартиры, где из-за дверей бесцеремонных соседей не умолкая орет патефон, часами нянчит соседских детей, угощает их лакомствами, читает им разные книжки – старшему Вальтера Скотта, младшему «Сказку о золотом петушке». У них был сердитый отец, нередко избивавший их под пьяную руку. Услышав их отчаянные крики, Анна Андреевна спешила защитить малышей, и это удавалось ей далеко не всегда.
Уже во время войны до нее дошел слух, что один из ее питомцев погиб в ленинградской блокаде. Она посвятила ему эпитафию, которая начинается такими словами:
Постучись кулачком – я открою.Я тебе открывала всегда.
Для него, для этого ребенка, ее дверь была всегда открыта.
Корней Чуковский.
Из воспоминаний об Анне Ахматовой
Постучись кулачком – я открою…
Постучись кулачком – я открою.Я тебе открывала всегда.Я теперь за высокой горою,За пустыней, за ветром, за зноем,Но тебя не предам никогда…
Твоего я не слышала стона,Хлеба ты у меня не просил,Принеси же мне веточку кленаИли просто травинок зеленых,Как ты прошлой весной приносил.Принеси же мне горсточку чистой,Нашей невской студеной воды,И с головки твоей золотистойЯ кровавые смою следы.
23 апреля 1942
Ташкент
NOX. Статуя «Ночь» в Летнем саду
Ноченька!В звездном покрывале,В траурных маках, с бессонной совой…Доченька!Как мы тебя укрывалиСвежей садовой землей.Пусты теперь Дионисовы чаши,Заплаканы взоры любви…Это проходят над городом нашимСтрашные сестры твои.
30 мая 1942
Ташкент
Какая есть. Желаю вам другую…
Какая есть. Желаю вам другую.Получше. Больше счастьем не торгую,Как шарлатаны и оптовики…Пока вы мирно отдыхали в Сочи,Ко мне уже ползли такие ночи,И я такие слушала звонки!
Не знатной путешественницей в креслеЯ выслушала каторжные песни,А способом узнала их иным………Над Азией – весенние туманы,И яркие до ужаса тюльпаныКовром заткали много сотен миль.О, что мне делать с этой чистотоюПрироды, с неподвижностью святою?О, что мне делать с этими людьми?
Мне зрительницей быть не удавалось,И почему-то я всегда вклиняласьВ запретнейшие зоны естества.Целительница нежного недуга,Чужих мужей вернейшая подругаИ многих – безутешная вдова.
Седой венец достался мне недаром,И щеки, опаленные пожаром,Уже людей пугают смуглотой.Но близится конец моей гордыне,Как той, другой – страдалицеМарине, —Придется мне напиться пустотой.
И ты придешь под черной епанчою,С зеленоватой страшною свечою,И не откроешь предо мной лица…Но мне недолго мучиться загадкой, —Чья там рука под белою перчаткойИ кто прислал ночного пришлеца.
24 июня 1942
Ташкент
Смерть
1
Я была на краю чего-то,Чему верного нет названья…Зазывающая дремота,От себя самой ускользанье…
Август 1942
2
А я уже стою на подступах к чему-то,Что достается всем, на разною ценой…На этом корабле есть для меня каютаИ ветер в парусах – и страшная минутаПрощания с моей родной страной.
Август 1942
