Рослый сухощавый мужчина встал рядом с женой и хмуро спросил:
— Зачем вам понадобился господин Турба?
— Мне нужно поговорить с вами наедине, — Костя решил не обращать внимания на его холодно-вызывающий тон.
Немец неохотно отступил от порога и пошел впереди. В комнате, куда они вошли, помещалась домашняя мастерская. Слесарный верстак с тисками, небольшой токарный станочек, наборы инструментов, миниатюрных резцов и сверл. Пахло металлом и машинным маслом, но на полу не валялось ни стружек, ни железных опилок. Чистенько, аккуратно и по-своему уютно.
— Садитесь, — кивнул хозяин на табуретку, а сам прислонился к стене. — Чем обязан вашему посещению?
— Мы три дня, как из Берлина. Ваш адрес нам назвал наш общий знакомый оберст Александр Бахов и просил передать вам привет.
— Ошибаетесь, унтерштурмфюрер! Того господина, чью фамилию вы назвали, я не имею чести знать. Вы ошиблись адресом.
Костя готов был поклясться, что у Турбы непроизвольно дрогнули губы, а в глазах замельтешили беспокойные искорки. Хозяин выпрямился, давая понять, что незваному гостю пора и честь знать.
— Вы в карты играете?
Тот удивился несуразному вопросу.
— Редко, в скат по маленькой.
— Оберст прислал для вашей колоды туз виней, — Костя протянул немцу половинку заигранной атласной карты. — Он сказал, вам ее не хватает.
Смешавшись, Турба взял карту, повертел и скользнул взглядом по петлицам черного мундира. Решился и грубо спросил:
— Кто вы такой, черт возьми?
— Где вторая половинка туза виней — упрямо повторил Лисовский.
Хозяин поколебался, но вышел. Костя пересел от окна, чтобы держать в поле зрения и дверь, и дворик, куда выходило крыльцо. Расстегнул кобуру, попробовал, легко ли вынимается пистолет. Прошедший месяц научил его принимать необходимые предосторожности в неясных ситуациях. Риск, конечно, благородное дело, но и от разумного подхода к опасности еще никто не проигрывал.
Вскоре вернулся Турба и трезво оценил обстановку:
— Вы — опытный человек, да и вооружены до зубов. А карта... Вот она!
Лисовский сличил обе половинки, туз виней сложился по линии разрыва. Он свободней вздохнул. В подобных переплетах бывать не приходилось, а об антифашистах-подпольщиках судил по довоенным фильмам «Карл Бруннер» и «Болотные солдаты».
— Кто вы такой?
Костя помедлил, но честно признался: — Русский.
— Русский?! — в глазах хозяина удивление и замешательство. — Русский с вюртембергским выговором?!
Лисовский усмехнулся, но промолчал.
— Русский из власовской армии?
— Нет, советский офицер, летчик.
— Каким ветром вас сюда занесло в черной форме?
Костя коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал о своем пути из Варшавы в Боттроп.
— Значит, двое русских и француженка, — суммировал Эрих и в раздумье сжал пальцами гладко выбритый подбородок. — Задали вы мне задачку. Куда вас пристроить? Ко мне нельзя, живу на виду. А где ваши друзья? — обеспокоенно спросил он. — А-а, у Шеффера... Подозрений они не вызовут? Хорошо, хорошо. А если я вас Георгу подброшу? Лесник живет на отшибе, чужих почти не бывает, слывет нелюдимом. Надежный человек! Я схожу за машиной, а вы побудьте у Шеффера. Через полчаса выходите на левый перекресток... В пивной безопасно, там к отпускникам привыкли.
Пошел третий день, как они поселились в двухэтажном доме лесника Георга Вейганда. Сергей сразу нашел себе занятие по душе. Чистил и кормил хозяйскую лошадь, починил конскую сбрую, помогал фрау Марте управляться с коровами, вывозил на поле перепревший навоз, отремонтировал жатку. Георг, угрюмый и неразговорчивый, отдал ему комбинезон сына, и Груздев в ус не дул, хлопоча по хозяйству. Они с Вейгардом научились понимать друг друга без слов и, поработав, устраивали молчаливые перекуры. Парень сосал сигару, а Георг глиняную трубку, набив ее искрошенным в лапшу листовым табаком.
От Сергея не отходила Женевьева. Сперва она томилась от безделья, сторонилась немцев, потом вроде смирилась с их присутствием и занялась дойкой коров. За два года, проведенных в баронском имении, истая парижанка освоила это крестьянское искусство. Животные к ней привыкли, и, когда фрау Марта попыталась сдоить коров после девушки, она не выжала из вымени и капельки молока.
Костя прихворнул, где-то простыв, и целыми днями валялся на диване, обложившись томиками Шиллера и Гете. Выправил испорченный радиоприемник, но ловил только немецкие станции. Шкалу опломбировали в полиции, а за слушание зарубежных передач наказывали лагерным заключением. За туманными формулировками сводок Оберкомандо не всегда угадывалось истинное положение дел на Восточном фронте, но чувствовалось, что там идет деятельная подготовка к решающим
боям.
Георг держался в стороне от постояльцев, не интересовался путями, которые привели их к нему. Сначала не мог привыкнуть к Женевьеве, ходившей по пятам Сергея, и всякий раз, как она появлялась, удивленно вздергивал брови. На второй день перестал изумляться, даже изредка о чем-то односложно спрашивал. Она сдержанно отвечала. В тот вечер, когда уехал Эрих, познакомив парней с хозяином, Георг сказал Косте:
— Я ваших дел не касаюсь, у меня своих забот полно.
С утра чистили конюшню и коровник. Сергей работал с охоткой, жадно принюхиваясь к знакомым с детства запахам. Выкинул навоз, подстелил коровам солому, забрался на сеновал. Подхватил вилами чуть не копешку, легонько перебросил ее в стайку. Упарился, лицо разрумянилось, в волосах сухие травинки и соломинки. Женевьева устроилась на ворохе сена и, перебирая его, собрала букет засохших полевых цветов. А сумочка на коленях. С ней она не расстается, всегда держит браунинг под рукой. Обращению с пистолетом ее обучил Сергей.
После работы, перед вторым завтраком, Георг предложил пройтись по осеннему лесу. Груздев обрадовался, увидев, что немец перекинул через плечо ремень штуцера. Сам он сунул в голенище высоких сапог канадский нож, а в карман — парабеллум. Костю с собой не взяли. Побоялись, как бы он не промок, да и с часу на час ожидался Эрих Турба.
Мокрая листва звонко хлюпала под ногами, ветки, стоило их нечаянно задеть, обдавали крупными каплями. Вода скатывалась с дождевиков мужчин и тирольской курточки Женевьевы. Чмокающие шаги, посвист ветра в макушках деревьев и безмолвие наводили француженку на мысль, будто и людей на земле не осталось, лишь дикая, первозданная природа раскинулась на тысячи лье кругом. Чтобы развеять непонятный страх, ей хотелось заговорить, но по-французски она не решалась, а немецкий Сергей тоже не поймет. Георгу же ее мысли знать ни к чему.
