Мой друг Арно Брекер был его любимым скульптором. После завоевания Франции Брекер познакомил меня со своим старым учителем Майолем, благодаря которому французская скульптура пережила новый расцвет в первые десятилетия этого века. Дела у него шли неважно; бронзу достать было невозможно, и коллекционеры в эти безрадостные времена стали редкостью. Тогда Брекер сделал неожиданное предложение: привлечь его старого друга к работе над перепланировкой Грюнвальда. Майоль сразу же согласился, когда за обедом я предложил ему изваять скульптуры для нового берлинского парка. Майоль был тронут; по его словам, в восемьдесят лет он впервые получил государственный заказ. За все эти годы французское правительство ни разу не заказало ему ни одной работы. В начале 1945-го я узнал, что члены Французского Сопротивления разбили на куски оригинал его, вероятно, самой красивой и значительной скульптуры «Средиземное море», созданной в начале века, потому что приняли ее за работу, выполненную по моему заказу. По другим сведениям, они уничтожили ее, полагая, что это творение Арно Брекера.
25 февраля 1949 года. Сегодня идет дождь. В одиннадцать часов — время прогулки — Гесс начинает стонать. Все идут на улицу, но он остается в постели. Стоукс приказывает: «Номер семь! Выходите на прогулку!» Мы с любопытством стоим в коридоре и слушаем их затянувшийся спор.
«Седьмой, вас посадят в карцер. Немедленно выходите!» Пожав плечами, Гесс встает и без возражений вдет в карцер, в котором из мебели есть только стул и стол.
3 марта 1949 года. Сегодня я задался вопросом, был ли способен человек, которому я служил, которого, безусловно, уважал долгие годы, на такие искренние чувства как дружба, благодарность, верность. Иногда я сомневаюсь в его чувствах к Еве Браун; его старые соратники говорили, что он по-настоящему любил Гели Раубаль. Что касается мужчин, он, казалось, был искренне привязан ко мне, своему шоферу Шреку, чей портрет висел в его кабинете рядом с фотографией матери. На ум приходит еще только один человек — Муссолини. Я считаю, что между ними существовало нечто вроде дружбы, причем даже больше со стороны Гитлера. Да, в конце войны Гитлер хотел отобрать у Муссолини северные провинции. Но это скорее говорило о его недовольстве военными действиями союзника и было связано с волной ненависти и мстительности, направленной против примкнувших к лагерю Бадольо итальянцев, которые перешли на сторону врага.
Однако все эти годы до разрыва они были близкими друзьями; и если бы меня попросили назвать человека, к которому Гитлер испытывал искреннюю привязанность, я бы обязательно упомянул Муссолини. Но недавно я вспомнил день зарождения их дружбы. В сентябре 1937-го Муссолини приехал в Берлин. Они с Гитлером ехали по Восточно-Западной оси, которую Бенно фон Арендт превратил в триумфальную аллею, поставив несколько сотен пилонов из белого картона. Гитлер был в восторге и решил когда-нибудь заказать выполнение пилонов в камне. В Майфельде Гитлер и Муссолини, бок о бок, выступили перед многотысячной толпой. Вечером, когда Муссолини уехал после роскошного банкета в рейхсканцелярии, Гитлер выглядел крайне довольным. По его словам, он произвел столь сильное впечатление на дуче, что Италия теперь навсегда привязана к Германии. Потом мы еще несколько часов провели в более узком кругу. Гитлер снова восхищался аристократическим профилем Муссолини, и тут слово взял Геббельс. Он заявил, что с ним, безусловно, согласятся все присутствующие, если он отметит огромную разницу между дуче и фюрером. В конце концов у фюрера абсолютно другой тип личности. В Италии Муссолини, возможно, представляет собой нечто особенное, этакий римлянин среди простых итальянцев, как иногда отмечал фюрер; но здесь, в Берлине, он всего-навсего итальянец среди немцев. Во всяком случае ему, Геббельсу, дуче порой казался опереточным героем.
Сначала эта тирада, похоже, вызвала у Гитлера противоречивые чувства. С одной стороны, унизили его нового друга, но в то же время он чувствовал себя польщенным. Когда Геббельс добавил несколько точных замечаний, Гитлер принялся имитировать некоторые позы Муссолини, поразившие его своей странностью: выпяченный подбородок, упертая в бедро правая рука, стойка с широко расставленными ногами. Зрители вежливо смеялись, и он выпалил несколько итальянских или итальянских по звучанию слов, вроде патриа, викториа, макарони, беллецца, бельканто, телеграфико и баста. Его представление всех рассмешило.
Снова став серьезным, Гитлер с гордостью рассказал, как во время визита Муссолини в Мюнхен привил ему любовь к новой немецкой архитектуре. Тогда он прочитал дуче лекцию по современной архитектуре, и теперь тот убежден, что проекты его официального архитектора, Пьячентини, — полная чушь. В 1940 году на Всемирной выставке в Риме, заявил Муссолини, он покажет, чему научился в Мюнхене и Берлине.
12 марта 1949 года. Ремонт в камерах завершен. Мы даже получили новые кровати с металлическими пружинами. Первые несколько дней их упругость казалась такой непривычной, что я не мог спать. На длинной стене я приклеил фотографии родителей, жены и наших детей. Рядом висят репродукции головы из бронзы работы Поликлета, наброска дворца на Акрополе, выполненного Шинкелем, ионической капители и классического фриза. Первое, что я вижу, открыв глаза утром, — Эрехтейон на Акрополе.
Сегодня Пиз шепотом рассказал мне, что ходят слухи о переменах в тюремном устройстве. Из-за политических разногласий совместное предприятие с русскими будет ликвидировано. Мне дали час свидания с женой. Но мне бы хотелось перенести его на июнь. Может, к тому времени здесь все будет по-другому.
13 марта 1949 года. Забыл закончить историю о зданиях Муссолини.
Через несколько месяцев Гитлер увидел первые наброски для Всемирной выставки в Риме. По замыслу, здания потом должны были стать чем-то вроде правительственного центра. «Он нас не понял! — воскликнул Гитлер. — Бессмысленная копия, не имеющая никакой ценности. Но, может, так даже лучше; мы сохраним первенство». В то же время он поручил Герману Гислеру — который уже занимался строительством форумов гау в Аугсбурге и Веймаре, реконструкцией Мюнхена и полной перестройкой Линца — спроектировать внушительный немецкий павильон для Всемирной выставки в Риме.
Странно, но я сам никогда не общался с Муссолини. Во время его визита в Мюнхен меня представили ему, и мы обменялись несколькими словами. Позднее в те злополучные дни на озере Гарда обергруппенфюрер СС Вольф хотел получить для меня приглашение от Муссолини, но я решил, что навещать его при таких унизительных обстоятельствах было бы бестактно, как будто он — достопримечательность для туристов. Сегодня я жалею, что упустил такую возможность.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
