Читаем без скачивания Крымские тетради - Илья Вергасов

Вот еще один штришок:

«Район Кикенеиза в последние ночи систематически подвергался налетам партизан (это действовал командир Ялтинского отряда Николай Кривошта. — И. В.)».

Факт:

«В восьми километрах от Алушты (на Ялтинском шоссе. — И. В.) десять партизан напали на военный автобус и румынский грузовик. Убито восемь офицеров и два солдата».

Можно было бы продолжать, но в этом нет никакой необходимости.

Некоторые историки до сих пор считают, что крымское партизанское движение имело чисто локальный характер, отвлекало на себя незначительные охранные формирования.

Я приведу только один документ — немецкий, взятый из архива германского генерального штаба.

Выдержка из доклада командующего 11-й немецкой армией генерала Манштейна командующему южной группой немецких войск:

«Для ликвидации этой опасности в Крыму — по нашим сведениям имеется 8 тысяч партизан (нас в то время было чуть более четырех тысяч человек. — И. В.) — нами были приняты решительные меры, иногда для борьбы с партизанами приходилось отвлекать войска.

В данное время в действиях против партизан принимают участие:

а) штаб по борьбе с партизанами (майор Стефанус); в его задачу входит сбор информации и представление рекомендаций о проведении необходимых мероприятий;

б) румынский горнострелковый корпус с 8-й кавалерийской и 4-й горнострелковой бригадами;

в) на участке 30-го корпуса: румынский моторизованный кавалерийский полк и подразделения 1-й горнострелковой бригады;

г) 24-й, 52-й и 240-й истребительно-противотанковые дивизионы;

д) в Керченских рудниках: саперный батальон и подразделения пехотных полков 46-й пехотной дивизии;

е) на различных горных дорогах выставляются кордоны и используются эскортные команды…»

Манштейн умолчал, сколько солдат и офицеров было в этих кордонах и эскортах. Могу уточнить: десять тысяч немецких оккупантов да куча предателей-полицаев, жандармов и всякого другого отребья.

Вот сила, противостоящая нам. Немцы не отличались щедростью, старались как можно меньше войск подставлять под всякие удары. Они порой отказывались даже от некоторого тактического успеха, если этот успех можно было достигнуть только ценою больших потерь. Они совсем не те, какими их рисовали порой наши карикатуристы: пачками валятся под пулеметами.

С каким бы удовольствием они дали этим полкам время, чтобы зализать севастопольские раны, — ан нет, приходится бросать роту за ротой, батальон за батальоном в продутый ветрами, обледенелый лес, в горы с жуткими тропами и своими тайнами: поди узнай, в каком месте заиграют партизанские автоматы!

Вот уже который день гоняют нас каратели. Упорство — чисто немецкое: с шести утра до шести вечера. они, как заведенные, появляются в наших лесах и прочесывают участок за участком.

Вы не видали лесного пожара на сосновой делянке?

Сперва туго вскидывается к потемневшему небу черный дым, не дым даже, сажа. Его как будто выстреливают из пушки. А потом дым вдруг исчезает, словно подсекается гигантской затворкой. Что-то начинает шипеть, вспыхивает пламя — яркое, как вольтова дуга. Через минуту-другую лес начинает краснеть, все гуще и гуще, пока не забушует сплошным пламенем. Впечатление такое, что не лес горит, а из недр земли вырвался багровый гейзер и, стараясь поджечь само небо, высоко выкидывает пламя.

Горят в разных местах делянки-острова; кажется, вот-вот сольются, и ты потонешь в море огня и вспыхнешь, как вспыхивает одиноко стоящая сосна: внезапно от корня до самой верхушки.

От жары тает снег на косогорах.

Только порой нам удается выскользнуть из опасной зоны, и мы принимаем невыгодный бой, тот самый, к которому нас и призывают все психологические и физические действия врага. Несем неоправданные потери.

А как горят лесные сторожки! Вон пламя над «Чучелью», над домиком, в котором прошла моя первая партизанская неделя. Смрад наползал на нас; над урочищами летают светящиеся снаряды; горы сотрясаются от взрывов; тоскливо воют мины, навесно падая в ущелья.

Нервы не выдерживают. Порой берет отчаяние, и тогда хочется броситься вперед, рвануть на себе рубаху и пойти навстречу этим сытым боровам, отлично экипированным, действующим против нас под солидным хмельком, крикнуть: «Стреляйте, гады!»

Случайный лагерь, штабеля дров, подгнивших от времени, между ними мы. Не штаб, не отряд, а народ с бору да с сосенки. Тот своих потерял, а того самого оставили ненароком, тот шел на связь, да в засаду угодил и едва ноги унес; того согнали с койки из дубовых жердей в тайной санитарной землянке, а другой сам из нее бежал, помня древнюю, как мир, поговорку: «На людях и смерть красна».

Наш Иван Максимович никак не может прийти в себя от предательства коушанского «дружка», оттого, что ни слова не знает о жене. А я знаю и мучительно молчу: его супругу уже давно арестовали и на днях расстреляли совместно с семьей комиссара Бахчисарайского отряда Василия Черного. Мне тяжело скрывать эту страшную правду, но я обязан скрывать. Я уважаю Ивана Максимовича за его кристальную чистоту и честность. Он не строит из себя вожака, отлично понимая, что современная война ему не по плечу. Он оживляется, только когда речь заходит о прошлом, о днях партизанства в годы гражданской войны. Тогда у командира молодеют глаза. Он начинает ругать и немцев, и нас, и всех, кто допустил фашиста до самого Крыма: «Мыслимо ли, а? Какая же это война? Одно смертоубийство!»

Мы на Алабачевской тропе, на гребне исполинского перевала. Направо от нас — крутой скат, а за ним прыгающая на камнях горная река; налево — почти отвесный обрыв, под ним другая горная река — Писара, а между ними на небольшой делянке со штабелями черных дров располагаемся мы.

Смрадно, тошно.

Наша охрана остановила неизвестного человека в буденовке, с немецким автоматом за плечами. Глаза у него были воспалены, лицо измученное. Привели ко мне.

— Кто такой? Пароль!

— Передо мной начштаба района?.. — Он знал мою фамилию.

— Пароль! — потребовал я.

Он знал его, а потом с уверенностью представился:

— Я Домнин из штаба Мокроусова!

— Где Алексей Васильевич? — беспокойно спросил Бортников.

Домнин ответил:

— Там, где надо… Простите за такой ответ, но сами понимаете… Нужна срочная помощь: Центральный штаб без продуктов. — Он смотрел на нас так, будто умолял: не надо никаких вопросов, что можете — то сделайте.

Он чувствовал себя не очень твердо, да и было от чего: как это так, Центральный штаб оказался в таком положении? А он, его представитель, вынужден просить экстренной помощи.

Бортников захлопотал, мы кое-что собрали и обещали собрать еще.

Бортников предложил:

— Мокроусов может и у нас побыть, безопасность обеспечим.

— Спасибо. — Домнин взвалил на плечи тугой мешок, добавил на прощание: — Доложу командующему: штаб Четвертого района в форме!

Сказано было немного громко: до «формы» было далеко и нам, и самому Центральному штабу.

Проводили Домнина, задумались: что же дальше? Куда самим податься, что предпринять, чтобы остановить фашистский шквал, бушующий во всех заповедных лесах?

Через час Федосий Степанович Харченко привел к нам свой отряд: его вытурили из Басмановского выступа, правда дорогой ценой. Он прорвался с боем, нанес немцам потери, и, кажется, довольно ощутимые. Во всяком случае, немцы не преследовали отряд, и он благополучно добрался к нам.

Старик угрюм, но серая из каракуля папаха по-прежнему заломлена, и блеск в глазах еще сохранился.

— Убивать их, гадив, трэба! — его первые слова.

Нас стало человек пятьдесят, у нас было с десяток автоматов, немало противотанковых гранат — партизанской артиллерии.

Но бить фашистов в данную минуту? Их тьма-тьмущая, они только и ждут того, чтоб мы себя обнаружили.

Еще гость: Василенко — комиссар Севастопольского района. Он пришел со стороны речушки Писара, поднявшись на гребень по очень опасной тропе, на которой бывают горные обвалы.

Узнал он меня или нет — я не понял. Я сразу почувствовал его силу крутую, твердую как скала. Глаза его обдали меня холодком. Я даже машинально подтянулся и повел гостя к Бортникову.

Увидев Василенко, Иван Максимович разволновался и даже прослезился. Они друзья давнишние, герои гражданской войны, знаменитые мокроусовцы.

Я им не мешал. Они что-то вспоминали. Бортников, чувствительный ко всему, размахивал руками. Гость же молчал, глядя на догорающий костер. Но нельзя было не обратить внимания на его зоркую наблюдательность. Севастопольский комиссар вроде в одну точку смотрел, а видел все, что происходит вокруг. Треснула ветка, глаза — зырк, прошел человек молниеносный оценивающий взгляд.

Он и меня раза два-три обдал таким пристальным взглядом, что мне стало не по себе.