Хатшепсут, злобно рассмеявшись, воскликнула:
— В твоей — никогда, Исида, в твоей — нет! А как насчет твоего сына Тутмоса?
— Но Тутмос еще дитя!
— Он — фараон по воле Амона! Или по твоей?
— Не по воле бога, и уж, конечно, не по моей! — горячо возразила Исида. — Жрецы сделали Тутмоса фараоном. Они рассчитывали легко совладать с ним. Хапусенеб хотел править сам, он надеялся усилить власть и влияние жрецов Амона. Прикрываясь Тутмосом, он хотел сам дергать за ниточки. Меня это пугало больше всех, ведь я мать, и, как всякая мать, я желала своему ребенку только добра. Я хотела одного — чтобы он рос в заботе и любви и однажды по склонности выбрал свой путь. Но пророки отобрали у меня моего ребенка, чтобы использовать его для своих черных замыслов.
О Амон, Мут и Хонсу! Слова Исиды смутили царицу. Что за игру затеяла эта потаскушка? Разве она не была заодно с Хапусенебом и его приспешниками? Или Исида и правда не заботилась о собственных интересах, сажая Тутмоса на трон?
Исида, казалось, разгадала мысли правительницы и с жаром продолжила:
— Если бы я хотела, чтобы Тутмос стал фараоном, то дождалась бы, пока он наберется опыта в мудрости жизни и сможет править сам. Однако с самого начала не возникало сомнений, что править за него будет кто-то другой. К чему тогда все интриги? Нет, Мааткара, сам ход событий подтверждает, что пророки использовали моего сына, и все мои мольбы не лишать Тутмоса детства остались напрасны. Сколько слез пролила я с тех пор!
— Речи твои, служанка, звучат разумно, — ответила Хатшепсут. — Но это еще не доказательство искренности твоих намерений. Каждый фараон привычен к лести, как к дани, которую воздают ему ежегодно. Однако стоит ему вернуться к государственным делам, и крестьяне начинают стенать о непомерности налогов, воры — о суровости законов. Те, кто сулил с радостью приносить воздаяния к стопам фараона, называют его поработителем, а грабитель, которому по праву отсекают руку, проклинает правителя за жестокость.
Исида с горечью покачала головой.
— У нас с тобой общий враг — Хапусенеб. Ты открыто противопоставила себя ему. Верховный жрец знает это и действует соответственно. Я же для него слишком ничтожна, чтобы видеть во мне противника. Он украл моего сына, даже не спрашивая меня. Ты, Мааткара, можешь считать меня врагом только потому, что я отдалась Тутмосу, да живет он вечно. Но будь уверена, все произошло не по расчету. О Великая Эннеада богов! Что может сделать служанка, попадись она на пути фараону, который желает ее? Разве я не приносила клятву быть послушной царю до смерти? Скажи, фараон Мааткара, что я украла у тебя? Супруга? Конечно, нет.
Царица горько усмехнулась:
— Украла супруга? Ха, это я вручила тебе его в подарок! Тутмос, да живет он вечно, был кем угодно, только не тем мужем, который мог разжечь ревность в сердце жены.
— Так, значит, единственное мое прегрешение — это то, что я родила фараону сына? — Исида потупила взор и замолчала.
А царицу Хатшепсут слова служанки ранили в самое сердце. Ибо в них звучала истина. Но разве могла она признаться себе, что лишь рождение этого мальчика развело их подобно заклятым врагам в битве? Она, возлюбленная дочь Амона, оказалась под служанкой царя, потому что ее страстное желание родить народу Гора так и осталось неисполненным!
Итак, Хатшепсут решительным жестом отмела все возражения, словно сказала: «Замолчи, ты несешь чушь!»
— Завтра, на рассвете дня, — грубо отрезала она, — у берега будет ждать барка, которая доставит тебя в Бубастис.
По воле богов Сененмуту удалось доставить в столицу царства оба обелиска в целости и сохранности. И когда каменные иглы были выгружены на берег тем же методом, что и погружались, ликованию фиванцев не было конца. Где бы ни появлялся Сененмут, везде в воздух бросали цветы и славили его как героя.
Но советник и управитель дома царицы-фараона пребывал в горе из-за смерти учителя своего Инени, он даже чувствовал себя повинным в постигнувшей того участи, и потребовалось немало утешительных слов, чтобы к нему вернулось присутствие духа.
Даже Хатшепсут не смогла убедить Сененмута продолжить работы по установке обелисков, пока не был погребен Инени. Всех рабочих, приданных ему на этот заказ, направил он на возведение гробницы для своего учителя и выстроил Инени усыпальницу не хуже, чем дворец фараона.
Своды и стены залов и коридоров были испещрены рельефами, изображавшими, как Инени с супругой своей Аххотеп во время прогулки отдыхает в тени сикомора, каковых в его саду насчитывалось семьдесят три, помимо двухсот пальм, тридцати персиковых деревьев, яблонь и тамарисков. Лучшие и самые ловкие в стране резчики по камню снабдили переходы священными письменами, в которых говорилось от имени Инени: «Всю мою жизнь принес я с собой, и нет в ней ничего злого, что можно было бы присовокупить, так что состарился я в доброте сердца. Я служил трем царям и наслаждался их милостью; я ел с ними с одного стола мясо, овощи, фрукты, хлеб и мед; и пил с ними пиво из одной чаши».
А на противоположной стене перечислялись все монументы, которые возвел Инени за свою долгую жизнь: большой парадный зал храма в Карнаке с колоннами в форме папируса, пилоны по обеим сторонам, искусственное озеро на востоке столицы, усыпальница первого Тутмоса и все постройки в царстве до того, как сменил его Сененмут. Когда же гробницу уставили мебелью и утварью, золотом и серебром, которыми платили Инени три царя за его работу, когда рабы доставили корзины с фруктами, кувшины с вином и маслом, объявил Сененмут, что усыпальница готова к погребению. И тогда похоронная процессия во главе со жрецом Сем пустилась к западу через Нил, — ничем не отличаясь от проводов фараона в загробное царство.
Только после этого начал Сененмут пробивать внешнюю стену гипостильного двора в Карнаке, чтобы установить в нем каменные иглы царицы. Пастухи и крестьяне с обоих берегов Великой реки несли кожаные мешки, кувшины и бадьи с молоком своих коз, ослов и коров и взбивали молоко хворостинами, чтобы обелиски лучше скользили по высокой пене. И пока достигли они внутреннего двора храма, прошло семь месяцев; всходы давно собрали урожаем, и месяц пахон заставлял людей мерзнуть. Тхути, золотых дел мастер, покрыл вершины шпилей чистым золотом, данью варваров.
Но пока что колоссы лежали на земле, и те, кто прежде сомневался, что Сененмут сможет доставить их по стремнинам Нила до излучины у ворот Карнака невредимыми, теперь высказывали опасения, будут ли колонны такой высоты вообще возведены и устоят ли. Возможно, громы Амона, а то и легкое дуновение Шу разрушат их, как разрушают стены из нильского сырца.
