Читаем без скачивания Рассказы - Чарльз Буковски

— ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК! ЗЕЛЕНЫЙ КЛЫК!

Остальные тоже орали и прыгали. Я ничего не говорил. Тут лошади пронеслись мимо.

— Кто победил? — спросил я.

— Не знаю, — ответила Мадж. — Здорово, правда?

— Ага.

На табло выставили номера. Выиграл фаворит 7/5, 9/2 пришел вторым, а 3 к одному — третьим.

Мы порвали билетики и вернулись на свою скамейку.

Открыли Формуляр на следующем заезде.

— Давай отойдем от финиша, чтоб хоть что–то увидеть в следующий раз.

— Ладно, — согласилась Мадж.

Мы взяли себе по пиву.

— Вся эта игра — глупая, — сказал я. — Прыгают и орут, как дураки, каждый свою лошадь зовет. Что случилось с ЗЕЛЕНЫМ КЛЫКОМ?

— Понятия не имею. У него было такое славное имя.

— А лошади разве знают свои имена? Они от этого что — бегают по–другому?

— Ты просто злишься, потому что заезд проиграл. Их еще много будет.

Она оказалась права. Их было еще много.

Мы все время проигрывали. Расписание близилось к концу, и народ начал выглядеть очень несчастным, даже отчаявшимся. Их как по голове огрели — фу, уроды. Они натыкались на нас, толкались, наступали на ноги и ни разу никто не сказал «Простите». Или хотя бы «Извиняюсь».

Я делал ставки чуть ли не механически, просто потому, что я там сидел. 6 баксов Мадж закончились после первых же 3 заездов, и больше я ей не дал. Я уже видел, что выиграть тут очень сложно. Какую бы лошади ни выбрал, выигрывала какая–нибудь другая. На их шансы я больше не обращал внимания.

В особом заезде я поставил на лошадь по имени КЛЭРМАУНТ III. Свой последний заезд она выиграла легко, и на гандикап ей скинули десять фунтов. Мадж у меня стояла к тому времени возле поворота на финиш, и выиграть я уже сильно не надеялся. Я посмотрел на табло: КЛЭРМАУНТ III шел 25 к одному. Я допил пиво и выкинул стаканчик. Они обрулили угол, и тут комментатор объявил:

— К финишу приближается КЛЭРМАУНТ III!

И я сказал:

— Ох, нет!

И Мадж сказала:

— У тебя он?

И я ответил:

— Ага.

КЛЭРМАУНТ обошел 3 лошадей впереди и на финише опережал чуть ли не на 6 корпусов. В полном одиночестве.

— Господи ты боже мой! — сказал я. — Моя лошадь.

— Ох, Гарри! Гарри!

— Пошли выпьем, — сказал я.

Мы нашли бар и заказали. Только на этот раз не пиво. Виски.

— У него КЛЭРМАУНТ III был, — сообщила Мадж бармену.

— Ну да, — согласился тот.

— Ага, — подтвердил я, стараясь походить на завсегдатая. Как бы они там ни выглядели.

Я обернулся и посмотрел на табло. КЛЭРМАУНТ оплачивался 52.40.

— Мне кажется, в этой игре можно обставить, — сказал я Мадж. — Видишь, если ставишь на победителя, необязательно выигрывать каждый заезд. Одно–два попадания — и расходы покрыты.

— Правильно, правильно, — согласилась Мадж.

Я дал ей два доллара и мы раскрыли Формуляр. Я ощущал уверенность. Пробежал по лошадкам, глянул на табло.

— Вот он, — сказал я. — ВЕЗУНЧИК МАКС. Сейчас идет 9 к одному. Если не поставишь на ВЕЗУНЧИКА МАКСА, ты сошла с ума. Совершенно очевидно, что лучше никого нет, и идет он 9 к одному. Все просто глупые.

Мы подошли к кассе, и я забрал свои 52.40.

Потом пошел и поставил на ВЕЗУНЧИКА МАКСА. Причем шутки ради взял 2 двухдолларовых билетика на победителя.

Забег на милю и одну шестнадцатую. И финиш — как кавалерийский натиск. У ленточки чуть ли не 5 лошадей оказалось. Мы подождали результатов фото. ВЕЗУНЧИК МАКС бежал под номером 6. Тут вспыхнул номер победителя:

6.

Господи боже ты мой милостивый. ВЕЗУНЧИК МАКС.

Мадж обезумела, тискала и целовала меня, прыгала вокруг.

Она тоже купила себе лошадку. Та поднялась до десяти к одному. Оплачивалась $22.80. Я показал Мадж лишний билетик на победителя. Она заорала. Мы вернулись в бар. Там по–прежнему наливали. Мы еле успели взять себе по стаканчику, как они закрылись.

— Пускай очереди схлынут, — сказал я, — а там и мы обналичимся.

— Тебе лошади нравятся, Гарри? — спросила Мадж.

— Их можно, — ответил я, — их определенно можно побить.

И мы стояли с запотевшими стаканами в руках и смотрели, как толпа ломится по тоннелю к стоянке машин.

— Ради Бога, — сказал я Мадж, — подтяни чулки. Ты похожа на прачку.

— Ой! Прости, папочка!

Она наклонилась, а я посмотрел на нее и подумал: скоро я смогу позволить себе чего–нибудь чуточку получше вот этого.

Ага.

ИЗВЕРГ

Мартин Бланшар был дважды женат, дважды разведен, а сколько раз сожительствовал, он и счет потерял. Сейчас ему стукнуло сорок пять, он жил один на четвертом этаже малосемейки и только что потерял свою двадцать седьмую работу из–за хронических прогулов и общего отсутствия интереса.

Жил на чеки по безработице. Желанья его были просты: ему нравилось как можно чаще напиваться — в одиночестве, спать допоздна и сидеть в своей квартире — тоже в одиночестве. Еще одна странность Мартина Бланшара заключалась в том, что одиноко ему никогда не было. Чем дольше он мог пребывать в разлуке с человечеством, тем лучше себя чувствовал. Все браки, сожительства, перепихоны убедили его, что сам по себе половой акт не стоит того, чего женщина требует взамен. Теперь он жил без женщины и часто дрочил. Образование его завершилось в старших классах, однако когда он слушал радио — его единственная близкая связь с миром, — предпочитал симфонии, желательно — Малера.

Однажды утром он проснулся довольно рано — около половины одиннадцатого, — проведя ночь за киром по–тяжелому. Спал он в майке, трусах и носках; он выбрался из довольно грязной постели, вышел на кухню и заглянул в холодильник. Повезло. Там стояло две бутылки портвейна, а портвейн — вино не из дешевых.

Мартин сходил в ванную, посрал, поссал, вернулся на кухню и откупорил первую бутылку портвейна, нацедил себе хороший жирный стакан. Потом сел за кухонный стол, из–за которого открывался отличный вид на улицу — в северном направлении. Стояло лето, жаркое и ленивое. Прямо под окнами находился небольшой домишко, в котором жила пара стариков. Они уехали в отпуск. Хоть домик и был маленьким, перед ним расстилалась длинный и обширный газон, ухоженный, весь такой зеленый. От его вида в Мартине Бланшаре разливалось странное ощущение покоя. Поскольку стояло лето, дети в школу не ходили, и пока Мартин рассматривал длинный зеленый газон, прихлебывая хороший остуженный портвейн, он заметил эту маленькую девочку и двоих мальчишек: те играли в какую–то игру. Стреляли друг в друга, что ли. Пух! Пух! Девочку Мартин узнал. Она жила во дворе через дорогу с матерью и старшей сестрой. Мужчина в семье либо свалил, либо умер. Девчонка, заметил Мартин, была оторви да выбрось — вечно норовила то язык кому–нибудь высунуть, то гадость сказать. Он понятия не имел, сколько ей лет. Где–то между шестью и девятью. Неосознанно он наблюдал за нею всю первую половину лета. А когда проходил мимо по тротуару, всегда казалось, что она его боится. Вот этого он никак не понимал.

Наблюдая, он заметил, что одета она в какую–то матроску, беленькую, а поверх, на лямочках — очень коротенькая красная юбочка. Когда девочка ползала по траве, эта коротенькая красная юбочка задиралась — то есть, если ее можно было так назвать, — а под нею находились очень интересные трусики: тоже красные, но бледнее юбочки. И на трусиках располагались рядами такие красненькие рюшечки.

Мартин встал и налил себе выпить, не отводя взгляда от этих трусиков, пока девочка все ползала и ползала. Хуй его отвердел очень быстро. Он прямо не знал, что делать. Он покрутился по кухне, вывалился в гостиную, затем снова оказался на кухне — смотрел. Ах эти трусики. Ах эти рюшечки.

Господи Иисусе Христе под голым солнцем, это невыносимо!

Мартин налил себе еще полстакана, залпом выпил и выглянул в окно снова. Трусики выглядывали еще сильнее, чем раньше. Господи!

Он вынул из трусов хуй, поплевал на правую ладонь и начал его натирать. Боже, как прекрасно! Ни одна взрослая женщина никогда его так не возносила! Хуй его стал тверже, чем когда бы то ни было, лиловый, уродливый. Мартин чувствовал, будто он проник вовнутрь самой тайны жизни. Он оперся на перегородку, отбивая и стоня, но глаз от этой попки в рюшечках не отрывая.

И тут же кончил.

По всему кухонному полу.

Мартин сходил в ванную, отмотал туалетной бумаги, протер пол, скомкал склизкую гадость и смыл в унитаз. Затем сел. Налил себе еще.

Слава Богу, подумал он, все закончилось. С глаз долой, из сердца вон. Я опять свободен.

По–прежнему глядя на север, он рассматривал Обсерваторию Гриффит — Парка среди сине–лиловых Голливудских Холмов. Славно. В красивом месте он живет. В двери никто не ломится. Его первая жена говорила, что он просто невротик, а не сумасшедший. Ну и к черту его первую жену. Всех жен к черту. Теперь он сам платит за квартиру, и люди его не трогают. Он нежно прихлебывал вино.