в результате которых коммунистическая партия Китая сплотилась в крестьянскую и солдатскую партию, с партизаном как центром. Многозначительное совпадение заключается в том, что Мао Цзэдун создал свои важнейшие труды в 1936-38 годы, итак в те же самые годы, когда Испания в национальной освободительной войне сопротивлялась интернациональному коммунистическому охвату. В этой испанской гражданской войне партизан не играл никакой значительной роли. Напротив, Мао Цзэдун обязан победой над своим противником генералом Чан Кайши, исключительно опытам китайской партизанской войны против японцев.
Важнейшие для нашей темы формулировки Мао Цзэдуна находятся в работе 1938 года «Стратегия партизанской войны против японского вторжения». Но необходимо привлечь и другие работы Мао, чтобы полно представить себе картину учения о войне этого нового Клаузевица. Речь на деле идет о последовательном и систематически-осознанном продолжении и развитии понятий прусского офицера генерального штаба. Только Клаузевиц, современник Наполеона I, еще не мог предвидеть степень тотальности, которая сегодня само собой разумеется для китайца-коммуниста в отношении революционной войны. Характерный образ Мао Цзэдуна явствует из следующего сравнения: «В нашей войне вооруженное население и малую войну партизан, с одной стороны, и Красную армию, с другой стороны, можно сравнить с обеими руками одного человека; или, выражаясь более практично: мораль населения является моралью вооруженной нации. А этого враг боится».
«Вооруженная нация»: это, как известно, было также девизом кадровых офицеров прусского генерального штаба, которые организовывали войну против Наполеона. К ним принадлежал Клаузевиц. Мы видели, что тогда сильные национальные энергии определенного образованного слоя населения были подхвачены регулярной армией. И самые радикальные военные мыслители того времени различают между войной и миром и рассматривают войну как ясно отграниченное от мира чрезвычайное положение. И Клаузевиц не мог исходя из своего существования в качестве кадрового офицера регулярной армии так систематически до конца довести логику партизанства, как это удалось сделать Ленину и Мао исходя из своего существования в качестве профессиональных революционеров. Но у Мао в отношении партизанства добавляется еще конкретный момент, благодаря чему он ближе подходит к внутреннейшей сути дела, чем Ленин и благодаря чему он обретает возможность крайнего идейного совершенства. Одним словом: революция Мао в большей степени теллурически фундирована, чем революция Ленина. Большевистский авангард, который под руководством Ленина захватил власть в России в октябре 1917 года, обнаруживает большие различия с китайскими коммунистами, которые после больше чем двадцатилетней войны в 1949 году получили в руки Китай. Эти различия проявляются как во внутренней групповой структуре, так и в отношении к стране и народу, которые они захватили.
Идеологический спорный вопрос о том, учит ли Мао настоящему марксизму или ленинизму, становится перед лицом ужасающей действительности, определяемой теллурическим партизанством, почти так же второстепенен, как и вопрос о том, не выражали ли старые китайские философы уже нечто похожее на маоизм. Речь идет о конкретной «красной элите», отчеканенной и созданной партизанской борьбой. Ruth Fischer прояснила существенное — она указывает на то, что русские большевики 1917 года были национальным меньшинством «ведомым группой теоретиков, большинство которой состояло из эмигрантов»; китайские коммунисты 1949 года под руководством Мао и его друзей в течение двадцати лет боролись на собственной, национальной почве с национальным противником, Гоминьданом, на базисе ужасающей партизанской войны. Может быть, что по своему происхождению они были городским пролетариатом, как и русские большевики родом из Петербурга и Москвы; но когда они пришли к власти, они принесли с собой отчеканенные опыты тяжелейших поражений и организаторскую способность «высадить» свои принципы «в крестьянской среде и развить их там дальше на новый, непредвиденный лад».
Здесь налицо глубочайший росток «идеологических» разногласий между советско-русским и китайским коммунизмом. Но здесь обнаруживается и внутреннее противоречие в ситуации самого Мао, совмещающее в себе лишенного пространства, глобально-универсального, абсолютного всемирного врага, марксистского классового врага, с территориально могущим быть ограниченным, настоящим врагом китайско-азиатской обороны от капиталистического колониализма. Это противоречие One World, политического единства земли и человечества, против большинства больших пространств, которые разумно уравновешены внутри самих себя и между собою. Плюралистическое представление о новом номосе Земли Мао высказал в стихотворении Kunlun, (немецкий перевод Rolf Schneider):
Если бы небо было местом обитания военных, тогда я обнажил бы мой меч И разрубил бы тебя на три части: Одну — как подарок Европе, Одну — для Америки, Но одну часть оставил бы для Китая, И мир воцарился бы на Земле.
В конкретном положении Мао встречаются различные виды вражды, которые усиливаются до вражды абсолютной. Расовая вражда против белого, колониального эксплуататора; классовая вражда против капиталистической буржуазии; национальная вражда против японского интервента той же расы; растущая в долгих, ожесточенных гражданских войнах вражда против собственного, национального брата — все это не парализовало и не ставило под сомнение друг друга, как можно было бы думать, но подтверждалось и интенсифицировалось в конкретном положении дел. Сталину во время Второй мировой войны удалось соединить теллурическое партизанство национальной родной земли с классовой враждой интернационального коммунизма. Мао опередил в этом Сталина. Мао и в своем теоретическом сознании продолжил формулу о войне как о продолжении политики, минуя Ленина.
Мыслительная операция, основная у Мао, является точно так же простой, как и боеспособной. Смысл войны — это вражда. Поскольку война есть продолжение политики, то и политика всегда обретает, по крайней мере, как возможность, элемент вражды; и поскольку мир содержит в себе возможность вражды — что к сожалению является опытно подтвержденным фактом — то и он содержит момент потенциальной вражды. Вопрос лишь в том, может ли вражда быть оберегаема и регламентируема, то есть является ли она относительной или абсолютной враждой. Это может решить на свой страх и риск только сама воюющая сторона. Для Мао, думающего по-партизански, сегодняшний мир является только формой проявления настоящей вражды. Она не прекращается и во время так называемой холодной войны. Последняя, следовательно, не является наполовину войной и наполовину миром, но является приспособленным к положению вещей участием настоящей вражды с другими открыто насильственными средствами. В этом могут обманываться
