— Да, мам, взрослые мальчики и девочки делают это. Не будь Шандаром, скажи, что благословляешь нас, и распрощаемся на этом.
— Ха, размечтался. Я жажду подробностей!
— Мам, серьёзно? Я не буду рассказывать тебе, как занимался любовью с Джинни.
— А что так? — удивилась она. — Приятель, я знаю толк в кошечках.
— Мам!
— Что? Как ты сам заметил, ты взрослый мальчик, а я — девочка ещё взрослее. Ну да ладно, не хочешь советов — твои проблемы. Ближе к делу и к причинам моего звонка.
— Я думал, ты просто соскучилась по любимому сыну, — хмыкнул я.
— Иногда я впрямь скучаю по своему сыну. Когда он не включает заправского козла, не ссорится со своим дядей и не провоцирует его на скандал. А пока, — мама замолчала, а я воочию увидел, как она хмурится и неприязненно морщится, — на днях к нам нагрянут гости. Твой обожаемый сенатор Орентис. Ты рад?
— Пляшу от счастья.
От былой расслабленности, пусть и с поправкой на плохо начавшееся утро, не осталось и следа. Я нахмурился, крепче вцепился в комм.
— Когда? Что ему вообще здесь надо?
— Звёздный визит назначен на пятнадцатое. Официальная версия — стандартный дружеский визит с целью перенять опыт взаимодействия с нечеловеческими расами, — без запинок выдала мама, заставив меня скривиться.
Взаимодействие сенатора Орентиса с любыми расами можно описать куда проще — захват всего, что плохо лежит. Насильственное навязывание военных конфликтов, захват территорий, скупка ресурсообеспечивающих предприятий. На юге, помнится, незадолго до войны обнаружили громадные залежи адамантия, металла редкого и используемого в высокотехнологичной промышленности. Больше — только у гномов в их горах, но полулюд никогда не пустит людей в свои угодья. Скорее завалят все входы в свои пещеры, уйдут вглубь гор, а человечество, оставшись без их гениев быстро откатится в развитии на век-другой назад. Историю я знаю хорошо — всего триста лет назад человечество освещало свои дома масляными лампами и свечами, а до того лечилось пиявками и имело канализацию только в больших городах.
Логично, что такой порядок вещей не слишком радует само человечество и его амбициозных политиков. Таких, как Орентис — беспринципных, жестоких, жадных до власти и денег.
Не могу его судить — своей зарплате, позволяющей покупать дорогие автомобили и костюмы, я очень рад. И власти хочу (и получу, когда мой неуважаемый шеф наконец-то уйдёт на пенсию). Но не до такой степени, чтобы убивать свой же народ ради груды железа.
— Врёт как дышит, — выплюнул я, наконец втиснулся в первые попавшиеся туфли и схватил ключи от кара.
— Я бы подобрала другое слово. Так понимаю, он пронюхал, что ты под него копаешь?
Правильно ты всё понимаешь, мама.
46
. С сенатором Орентисом мы знакомы вот уже пять лет. В основном заочно — я никогда не был поклонником ушлых политиканов, даже с виду кажущихся редкими мудаками. Хотя случалось нам и встречаться. В Нью-Аркадиане, в день, когда меня представили к награде за процесс над Беном Али. Порой я жалел, что тогда решил поступать по закону, а не грохнул Орентиса втихую за все делишки. Не без уговоров Эммы, если честно. Она хотела видеть его мертвым. Не разорванным на куски мной-зверем. А сидящим в газовой камере или на электрическом стуле, со смертным приговором в руках.
Бена Али поймали за год до того дня. Массовые убийства, террор, торговля оружием и наркотиками, организация радикальной террористической группировки «Белый песок» — его было за что сажать. С того момента, как его упекли в самую защищенную камеру в Сармаде, не было ни единого шанса, что он выйдет на свободу. Вопрос был только в сроке и виде наказания. Однако до того, как я и мой куратор Джеймс Керр приехали на юг, Бен Али умудрился выторговать себе суд присяжных. Разумеется, из местных жителей. Казалось бы, не такая уж большая проблема — южане устали бояться, умирать, оставаться без членов своих семей и крыши над головой. Они должны были запросить для него высшую меру наказания — тот самый электрический стул или что похлеще. Но не запрашивали. И даже для двадцатилетнего заключения в тюрьму потребовали оснований.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Террорист, убийца и редкая мразь, по сравнению с северянами (а таковыми на юге считают всех, кто селится выше реки Ильдир) Бен Али был почти героем. Он убивал врагов. Захватчиков, чужаков, в коих видели и нас с Керром.
Основания мы нашли. Достаточно для того, чтобы выдать Бену Али билет на тот свет. А ещё нашли документы о поставках оружия, указывавшие на причастность сенатора. Не прямо, но их было достаточно, чтобы начать дело против Орентиса, и мы с Керром собирались дать ему ход.
На нас напали на полпути в Саргон, куда мы везли обнаруженные материалы. Из того дня я помню оглушительный взрыв, тонны песка и камней, осколки стекла и металла, впивающиеся в моё тело. Керра, погибшего почти мгновенно от поразившей его шрапнели. Эмму, которую я прикрывал собой. И кожаный портфель в её руках.
Дар до сих пор думает, что я остался на юге в пику ему, из одного упрямства. Хаос, знал бы он, как я хотел уехать! Как мне было дико, по-детски страшно засыпать и просыпаться, как я боялся никогда больше не увидеть Джинни, если не уеду из Сармада тотчас же.
Но я остался. Из-за Эммы, перепачкавшейся в крови, моей и её, в песке и грязи, нервно прижимающей к себе проклятый портфель и умоляющей довести дело до конца. А потом взяться за Орентиса. У меня погиб наставник, друг, начальник, у неё — возлюбленный, за которым она поехала в эту дыру. И вместо того, чтобы плакать, она просила меня закончить дело.
Я закончил. Посадил Бена Али и его ублюдков на электрический стул. Уехал в Нью-Аркади получать свою награду. Прихватил с собой Эмму и портфель. А вместе с ними яркую, ослепляющую ненависть ко всем правительственным ублюдкам, думающим, что им всё можно.
Наскоро распрощавшись с матерью и наконец выскочив на улицу, я с запозданием понял, что ключи от кара хватал зря. Машинка моя грелась под солнцем на парковке у прокуратуры, а я… Я что, позволил Джинни засунуть меня в то зелёное чудище? Надеюсь, никто этого не видел. Позора же не оберусь — прокурор Маграт разъезжает в девчачьей машинке!
Ну да ладно, сейчас это определённо меньшая из моих бед.
— Даже знать не хочу, почему ты явился на работу во вчерашнем костюме, — заявила Эмма, едва я вышел из такси. И протянула бумажный стаканчик с кофе — с молоком, сливками и карамельным сиропом, как я люблю. — Хотя нет, хочу. Три часа, Маграт!
— Даже знать не хочу, откуда ты узнала, когда я приеду, — проворчал я, передразнивая её.
— Я Эмма, — с апломбом заявила она, как будто это должно что-то значить, — я знаю всё.
А, ну да.
Честно сказать, побаиваюсь эту женщину. Ей бы не секретарём у окружного прокурора работать, а в какой-нибудь разведке — вот ничуть не сомневаюсь, что она уже созвонилась с моей матерью и узнала, где я, что со мной и когда буду.
Страшная женщина, страшная.
— Если что, я всё ещё жажду объяснений. Нет, почему ты опоздал, меня не интересует — допитая бутылка виски была весьма красноречива. Но, медвежоночек, мне даже не нужно быть оборотнем, чтобы знать, чем ты занимался в нашем кабинете!
— В моём вообще-то! — возмутился я.
— Ой, кому интересны эти детали! Если хочешь знать, все эти три часа я потратила, чтобы разобрать твои бумаги.
Нет, ну какая наглость. Хаос, вот объясни мне, чем я думал, когда брал её в свои секретарши? Нашёл бы милую кроткую девочку, не слишком исполнительную, но без вот этой бульдожьей хватки и навыков заправского дознавателя.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— А, то есть кабинет наш, а документы только мои? Ты вообще в курсе, что я могу лишить тебя премии?
— Ты купишь мне новую сумочку, — заявила эта нахалка. — И оплатишь психотерапевта! Не смотри так, у меня нервный срыв. Я больше не знаю, куда я могу сесть! Стол точно отпадает, к своему креслу ты болезненно привязан… Диван? Ты не настолько неоригинален, чтобы тащить свою будущую жену на диван.
