Читаем без скачивания Кривые деревья - Эдуард Дворкин

Кончив, Любовь Яковлевна без сил опустилась в кресло.

Миклухо-Маклай в тазу мыл посуду тихоокеанской губкой. Смыв в воду остатки пищи, он поставил тарелки сушиться на «Известия Географического общества» и вытер руки мягкой фланелью. Выражение расслабленной мечтательности, сопровождавшее весь ход рассказа молодой женщины, постепенно стиралось с прекрасного мужского лица.

— Человек попал в беду, и, я полагаю, мы не можем оставаться безучастными.

— Допустим, я узнаю, где содержится похищенный. — Любовь Яковлевна внутренне содрогнулась. — Но что, скажите, это даст? Полиция, вы знаете, на стороне похитителей.

Брови Миклухо-Маклая сурово насупились, в руке появился изящный бельгийский браунинг.

— Мы отобьем его сами…

43

— Так, значит, Игорь Игоревич жив? — еще на что-то надеясь, спрашивала она на другой день посреди зловонной темной каморки, отчего-то с одной щекой белой и другой красной. — Если так, давайте же адрес, я принесла деньги…

Чудовищная заусеница фиолетово шевелилась, ползла. Кибальчич в заскорузлом нижнем белье и драной шинели на плечах сладострастно хрустел катеринками.

— Любаша, Любаша-растрепаша, — бормотал контуженный в детстве, морщинистый, страшный человек, — я ведь не для себя беру — для науки, ракету в космос запускать самое время… с бомбами. А пока — здесь испытать надобно, да так, чтобы шум по всему миру!..

Пьяный идеей, он говорил и совал ей под нос обернутые бумагой плоские коробки. Слова несомненного и тяжелого маниака клиньями забивали сознание. Обеспокоенный Николай Николаевич с улицы заглядывал в окошко.

Надышавшаяся едких испарений Любовь Яковлевна, выйдя, подставилась свежему ветру.

— Надеюсь, он не обманул… дом Менгдена на Малой Садовой. «Склад русских сыров Кобозева»…

Последние дни зимы выдались пасмурными. Белые плотные туманы ходили по небу, и никто не знал, где было солнце. Снег сделался ноздреватым, его сбрасывали с крыш разбитные синегубые бабы в мокрых ватных сарафанах. Любовь Яковлевна опиралась на руку Миклухо-Маклая. Подбородок Николая Николаевича благополучно зажил и более не причинял беспокойства им обоим. В подворотнях по-весеннему похотливо кричали о себе коты.

— Можно преобразовать поведение, но не собственное хотение, — вспомнила Книгу книг молодая писательница.

— Сила природы не подлежит объяснению, она служит принципом всякого объяснения, — мягко откликнулся знаменитый путешественник.

Переходя улицу, они вынуждены были пропустить колонну людей с флагами и транспарантами.

— Что за манифестация? — удивилась Любовь Яковлевна.

Миклухо-Маклай вгляделся.

— Это — манифестация воли к жизни. По сути своей она бессмысленна, ибо сама жизнь бренна и конечна.

— Жизнь — долгое сновидение. И проспать ее, — Стечкина чуть застеснялась себя, — надобно с тем, кого любишь!

По Невскому они дошли до Малой Садовой.

— Слышите? — Миклухо-Маклай сильно топнул по мостовой.

— Как будто гудит, — отметила молодая писательница.

— Похоже, подкоп. — Знаменитый путешественник наморщил лоб. — Папуасы Новой Гвинеи подлавливают так крупных зверей.

Тут же он спрятал нос в воротник дохи. Любовь Яковлевна опустила густую темную вуаль. Они стояли у магазина сыров. Оглянувшись по сторонам, Миклухо-Маклай потянул ручку двери. Над головами тревожно звякнул колоколец, они вошли и обнаружили себя в непрезентабельной полуподвальной комнатке, перегороженной прилавком, за которым на своих двоих переминался не внушавший доверия приказчик. Рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара придавали ему сходство с заурядным продавцом — глаза же, беспокойные, мятущиеся, зараженные идеей, заставляли в том безусловно сомневаться.

— Вы ведь за сырами? — нервно заиграл он ножом. — А у нас тут сырная лавочка и ничего другого. Верно я говорю? — обратился он к появившейся откуда-то женщине демократической наружности с такими же глазами и подстриженной челкой на лбу.

— А то как же… сырами и торгуем, — по-вятски заокала она. — Вон, поглядите — головки лежат, желтые, круглые… все, как положено.

— Это что за сырость? — строго спросил Николай Николаевич, указывая на следы влажности подле одной из находившихся в помещениибочек.

— На масленице сметану пролили, — захохотал рыжий. — Помнишь, — зацепил он компаньонку, — прямо на Желябова опрокинули, Андрей тогда чуть не захлебнулся… — Он хотел продолжить, но подскочившая подельница ловко заткнула ему рот куском сыра.

— Заверните полфунта «рокфору». — Миклухо-Маклай стукнул каблуком по бочке и с недоверием втянул пропахший сырой землей воздух.

— Кажется, кричат… там, внизу? — расплачиваясь, вздрогнула Любовь Яковлевна.

— Мышки, — путаясь со сдачей, объяснила женщина. — Маленькие. Голодные. Есть просят.

Более в лавке делать было нечего. Покупатели вышли и снова оказались на Невском. Любовь Яковлевна развернула кальку и по-братски разделила лакомство. Сыр оказался пряным, с вышибающей слезу свежей терпкой плесенью.

— Что скажете? — Николай Николаевич обмахнул углы губ свежим носовым платком.

— Все верно. — Стечкина едва не плакала. — На ней очки Игоря Игоревича, на нем — его жилетка. И еще я узнала голос мужа… это он кричал из подземелья…

Вечерело. Над головами зажигались фонари. Любовь Яковлевна опиралась на руку спутника. Прохожие с восхищением оглядывали гармоничную и красивую пару.

— Видели, сколько молодчиков вьется вокруг скромнейшей сырной лавки? — Николай Николаевич криво усмехнулся. — Это — бойцы, охранники. Кабы не они, — он щелкнул в кармане предохранителем браунинга, — я бы потребовал освободить узника немедленно!.. Эх, будь у меня под началом пяток-другой верных папуасов!.. Впрочем, выход, кажется, есть…

Стремительно подхватив Любовь Яковлевну, он вынудил ее свернуть на Большую Морскую.

— Но объясните… куда мы направляемся? — Молодая писательница не знала, о чем и думать.

— К тому, кого вы явно недолюбливаете. И я, признаться, тоже. Но — что делать?! — До крайности поразив ее, Миклухо-Маклай густо плюнул в снег. — Мы идем к Пржевальскому!

44

— Но для чего? Зачем нам Пржевальский?

— У него в подчинении казаки… вместе мы легко одолеем злодеев.

— Где он живет? — Любовь Яковлевна начала уставать. — Далеко?

Миклухо-Маклай сардонически рассмеялся.

— Где ж ему жить, живому герою? Пржевальский живет на улице Пржевальского!

Довольно скоро они дошли до дома с бронзовою мемориальной доской. Смазливый лакей в тесных и неприлично розовых панталончиках, виляя бедрами, провел их в помпезно убранную залу. Повсюду были ковры, на стенах висело дорогое оружие, множественные чучела страшно скалили зубы, выставляли рога и тянули хоботы к пришедшим. На массивных книжных полках выставлены были двенадцать томов «Азии» Карла Риттера и «Картины природы» Гумбольдта.

Аляповатая бархатная портьера, звякнув, сдвинулась на сторону: взвизгивая и обмахиваясь веерами, из-за нее грациозно выбежала стайка свежих молодых людей в расстегнутых до пояса разноцветных шелковых рубашках… следом — Любовь Яковлевна, вздрогнув, непроизвольно спряталась за колонной — появился человек в мундире Генерального штаба, тот самый, огромный и надутый, что давеча едва не съел ее глазами в вестибюле Технического общества.

— Ба! Человек с Луны! — искренно обрадовавшись, он попытался поцеловать Миклухо-Маклая в губы.

— Мы к вам по делу, — насилу увернулся красивый гость.

— Мы?! — удивился Пржевальский. — Кого же вы привели с собою?.. Юного Агафангела Крымского? А может быть, пухлейшего Грум-Гржимайло?

Нетерпеливо он заглянул за колонну и обнаружил Любовь Яковлевну, по правилам этикета тотчас присевшую и представившуюся.

— Женщины, — заметно поскучнел генерал-майор, — очень назойливые и крайне неприятные существа, занимающиеся главным образом пересудами о всех знакомых и не знакомых им людях!.. Надеюсь, — как-то выправился он, — вы, сударыня, — единственное и отрадное исключение… Давайте же к столу, а вы, душечки, — Пржевальский поочередно шлепнул каждого из ластившихся к нему юношей, — пока искупайтесь в фонтане, папа скоро придет и посмотрит, какие вы чистенькие…

Любовь Яковлевна и впрямь была голодна. Постановив себе получше запомнить все для романа (выкинуть из содержания Пржевальского уже не представлялось возможным), она, тем не менее, поминутно отвлекалась на запахи, густые, насыщенные, струившиеся из кухни и не вполне ей знакомые.

— Иркутск — гадость ужасная, — меж тем занимал их прославленный завоеватель. — Азиаты — поголовно мошенники и пакостники. А если изволите — негодяи, свиньи, халатники. Мертвых не хоронят, сбрасывают на корм собакам… Китаец-минза при мне сожрал целиком свечу и мыло. Монгол ел сырые кишки и, представьте, мерзавца вытошнило, когда мы принялись за жареную утку…