Читаем без скачивания За Москвою-рекой - Варткес Тевекелян

— Я никого не прогонял!-— Власов невольно повысил голос. Он начинал терять самообладание.

— Ну, попытались — какая разница?

Власов выпрямился, посмотрел в глаза заместителя министра.

— Большая! Впрочем, если вы не считаете нужным вникать в суть дела, то мне нечего больше сказать вам!

Вениамин Александрович откинулся на спинку кресла и с недоумением уставился на собеседника. Таким тоном, как Власов, никто из подчиненных с ним не разговаривал. Смелость, независимость директора даже в какой-то мере понравились ему. Но это было вопиющим нарушением порядка, а порядок Вениамин Александрович ценил превыше всего!

— Суть дела заключается в том, что я должен вас предупредить!— медленно, со значением, проговорил он и, наклонившись над столом, в некотором замешательстве переставил пресс-папье,

Власов вышел от Вениамина Александровича со смутным чувством неудовлетворенности и душевной пустоты. Что дал ему этот разговор? Зачем он был нужен? Чтобы «предупредить» его? Но ведь он и так уже был предупрежден... Поразмыслив, он решил посоветоваться с секретарем райкома Сизовым, о котором слышал много хорошего.

Молодой инженер-станкостроитель Сизов, недавно выдвинутый первым секретарем крупного промышленного района столицы, особенно близко принимал к сердцу все, что касалось производства и техники. По целым дням пропадал он на предприятиях, часами готов был беседовать с инженерами, техниками и новаторами производства. Эта его «слабость» была известна всему району. Одни, в особенности работники аппарата, осуждали нового секретаря, считали его человеком с ограниченным кругом интересов. Люди же производства души не чаяли в нем и шли к нему со всеми своими делами, зная, что Сизов поймет и поможет.

Сизов принял Власова приветливо, радушно. Усадил его за маленький столик, сам уселся напротив.

— Знаю, кое-что слышал о ваших делах, хотелось бы знать больше и подробнее,— сказал он, когда Власов начал коротко рассказывать ему о своих планах.— Почему расстановку оборудования по технологическому процессу вы называете своеобразным потоком? Назовите просто потоком. Ведь текстильные предприятия имеют свою специфику, и проводить параллель между ними и, скажем, машиностроителями нельзя! Автоматизация процессов крашения? Это уже ново. Насколько мне известно, в прядении и ткачестве техника стоит на достаточно высоком уровне, а крашение было и остается отсталым участком. Вам обязательно нужно действовать смелее, инициативней!

— Легко сказать — смелее!.. Мы и так вот-вот шею сломаем... Мало тога, что начальство нас не поддерживает, мы постоянно слышим предупреждения о последствиях.

— И об этом я знаю. Вчера секретарь вашей парторганизации Морозова показывала мне письмо начальника главка. Видимо, он здорово рассердился на вас, если прибегает к таким методам.

— К сожалению, не он один! Начальника главка поддерживает заместитель министра. А на комбинате против нас главный инженер Баранов... Поймите, вопрос принципиальный: или мы сломаем рутину и двинем нашу технику вперед, но при этом нарушим покой начальства, или будем топтаться на месте.

— Вы раздражены, Алексей Федорович, и поэтому немного преувеличиваете роль Толстякова и даже заместителя министра Вениамина Александровича. Слов нет, в любом советском учреждении, министерстве найдется десятка полтора негодных, успокоившихся работников, привыкших шагать только по проторенной дорожке. Все новое, непривычное пугает их. Но, поверьте мне, не они делают погоду. Правда, на каком-то крутом повороте такие люди, если они по недоразумению очутились на руководящей работе, могут на время затормозить движение и этим принести известный вред, но, поверьте мне, на большее они не способны. При нашей разумной системе управления государством, когда в политику втянуты миллионы, такие долго не удержатся, рано или поздно слетят.. И дальше конфликты, столкновения не исчезнут. Люди могут заблуждаться, упорствовать в своих ошибочных взглядах. Таких нужно терпеливо переубеждать, а если уж не поможет — убрать. Впрочем, это общий разговор.

— Все это справедливо, но вряд ли поможет мне в моем сегодняшнем положении. Я пришел к вам за поддержкой. Посоветуйте, как быть, что делать.

Сизов провел рукой по густым русым волосам и задумался.

— Хочу быть с вами совершенно откровенным,— начал он наконец.— Лично я убежден в том, что вы стоите на правильном пути. Конечно, у вас могут быть ошибки, промахи — от них никто не гарантирован, тем более в деле новом, непривычном. Но общее направление вы взяли, повторяю, правильное... В пределах наших возможностей мы вас поддержим. Однако предупреждаю —это вряд ли спасет вас от столкновения с начальством. Комбинат союзный, и, чтобы воздействовать на ваше руководство, я должен обратиться в городской комитет, они,

в свою очередь,— в ЦК. На это потребуется время. Одно для меня совершенно ясно: чрезмерная централизация промышленности ни к чему хорошему не приводит. Нельзя руководить такой гигантской промышленностью, как у нас» из оАного центра! Вот ваш комбинат рядом с министерством, и то они we в состоянии вникнуть в суть дела. А как быть с теми, которые 1находятся за десятки тысяч километров? Убежден, что существующий порядок изменится, партия найдет нужные организационные формы руководства промышленностью. А до тех пор нужно делать дело, но не давать лишнего повода для конфликта... А еще советую вам обратиться к другому заместителю — товарищу Акулову. О нем очень хорошо отзываются. Думаю, что он вникнет в суть дела и поможет.

— Попробую.

Власов ушел от Сизова успокоенный. В конце концов, он борется не ради личной корысти, и бояться ему нечего...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Тут вам повестка пришла,— сказала Любаша, протягивая Василию Петровичу склеенную почтовой маркой бумажку, когда он поздно, в начале первого, вернулся из главка домой.

— Что ты путаешь? Какая еще повестка?— хмурясь, он полез в карман за очками.

На листке бумаги было напечатано:      «Гражданину

Толстякову Василию Петровичу. Предлагается вам явиться в прокуратуру города Москвы 28 декабря 1948 года в 10 часов утра, по адресу...»

Что это могло означать? Сколько помнил себя Василий Петрович, он никогда не имел дела с прокуратурой и милицией. Только однажды его вызвали в Министерство госбезопасности. Это было весной 1937 года...

Сидя в полном одиночестве в столовой и помешивая ложечкой чай, Василий Петрович вдруг с необыкновенной отчетливостью вспомнил все подробности того злосчастного дня. И даже теперь, более десяти лет спустя, ему стало тоскливо и тревожно...

Вечером позвонили на фабрику, и кто-то предложил ему явиться в двадцать три ноль-ноль в бюро пропусков и обратиться в пятое окно.

— Нельзя ли завтра? Сегодня я очень занят,— не без труда выдавил он из себя, желая выяснить, насколько серьезна причина вызова.

— Явитесь тогда, когда вас вызывают,— отрезал человек «а другом конце провода, и сердце Василия Петровича упало.

Послышались частые гудки, его суровый собеседник повесил трубку...

Чтобы шофер не догадался, куда вызывают его начальника, Толстяков велел ехать на Старую площадь. Там он отпустил машину, а сам медленно поплелся вверх по улице — до одиннадцати оставалось еще полчаса.

Он с невольной завистью смотрел на пешеходов, торопливо и, как ему казалось, беззаботно шагавших по улице, и в первый раз в жизни подумал о счастье, называемом свободой. Василий Петрович мысленно бранил себя за то, что плохо пользовался этим счастьем. До сих пор ему как-то и в голову не приходило, что можно вот так, без всяких дел, разгуливать по улицам Москвы, посидеть на скамейке бульвара, съездить за город и побродить по лесу. «Если вернусь, обязательно буду жить по-другому»,— решил он, не очень ясно отдавая себе отчет в том, что это значит «по-другому»...

Получив пропуск и найдя указанную комнату, Василий Петрович тихонько постучал. Ответа не последовало. Немного подождав, он постучал сильнее. Дверь раскрылась, на пороге показался молодой человек с чисто выбритым, свежим лицом, в штатском.

— Вам кого?— спросил, пристально вглядываясь в него.

Василий Петрович молча протянул пропуск. Человек в штатском мельком взглянул на него и сунул в карман.

— Подождите здесь, вас вызовут.— И дверь закрылась.

Толстяков медленно ходил по длинному, плохо освещенному коридору. Здесь было тихо, даже звуки шагов поглощались ковровыми дорожками. И эта .непривычная тишина взвинчивала и без того напряженные нервы.

«В чем дело? Почему вызвали?— в десятый раз спрашивал он себя, облизывая пересохшие губы.— Мало ли, какие дела могут быть у этих органов... Может быть, им просто понадобилась моя консультация, как специалиста, вот и вызвали»,— успокаивал он себя, но это мало помогало. По-прежнему что-то тяжело давило на сердце, и во рту было горько...