И, наконец, самой большой непрерывной неприятностью оставалось тамплиерское следствие. Все предпринятые меры (а они были громадны по своим масштабам) не дали ничего. Гора не родила даже мыши.
Оставалось только поверить в то, что орден обладал только теми деньгами, что числились в его расходных книгах. Но сознание отказывалось в это верить и с этим смиряться. По всем бумагам выходило, что внутренняя жизнь тамплиерских общин мало чем отличалась от жизни обычного ордена, бенедиктинского или доминиканского, например. Тамплиеры не стремились даже к исполнению тех инквизиционных функций, что возложили на себя те же доминиканцы. Ведение таких дел сулило немалые прибыли. Признания в отречении от Христа столь отчетливо попахивало дымом пыточных горнов, что король морщил свой благородный нос читая допросные листы.
Великий Магистр Ордена и командор Нормандии, покрытые тюремными паразитами, обросшие наподобие диких зверей, медленно сходили с ума в Шинонских подвалах. Они, при ближайшем рассмотрении, скорее походили не на людей с несгибаемой волей, решивших во что бы то ни стало скрыть какую-то тайну, но на примитивных, ни во что не посвящённых дедков, случайно попавших в жернова государственной интриги. Они молчат потому что им просто нечего сказать.
Дело выглядело настолько безнадежным, что даже Ногаре проявил тенденцию к отдалению от него. Одна лишь церковная комиссия занималась им вплотную. Для вящего контроля над ним, архиепископом Парижским был назначен брат коадъютора Жак де Мариньи. Его работа сводилась в основном и препирательствам с иоаннитами по поводу тех тамплиерских ценностей, что должны были по решению короля и папы, перейти в их владение, но никак переходить не желали. Архиепископ не обладал умом и дальновидностью своего брата, все эти качества ему заменяла жадность, и он торговался из-за каждого серебряного крестика и раки из красного дерева, не понимая, что роет тем самым могилу и Ангеррану и себе.
Филипп делил свое время между охотой в лесу Пон-сент-Максанс и беседами с братом Анри Контским, который проживал в бенедиктинской обители рядом с Мобюиссоном. Было бы преувеличением сказать, что они проводили вместе очень много времени. Может быть они и встречались всего шесть или семь раз, но дело в том, что с другими людьми, не входившими в непосредственное окружение Его величество встречался и беседовал и того меньше. К тому же ни с кем, кроме этого церковного естествоиспытателя король не говорил на отвлеченные темы.
- Скажите, святой отец, вы что-нибудь слышали о Раббане Комасе? спросил как-то монарх, наблюдая, как монах пересаживает чахлый росток из одной грядки в другую.
Анри Контский встал, удивленно глядя на короля. Руки его были испачканы в земле, это странным образом усиливало впечатление его обескураженности.
- Да, Ваше величество, слышал.
- И что же именно?
- Я тогда был еще совсем молодым человеком, ваше величество. Раббан Комас это несторианский архиепископ из Ирана.
Король покачал головой.
- Из Китая.
- Да, да, именно. Его послал иранский ильхан. Это было очень странное событие. Сейчас, когда вы напомнили о нём, оно все отчетливее проступает у меня в памяти.
Филипп усмехнулся.
- Да, это был словно визит райской птицы. Посольство из сна. Но, что интересно, иранский владыка предлагал мне конкретное дело. И благородное к тому же.
- Любопытно было бы узнать, Ваше величество.
- Союз. Против турок. Пять тысяч войска. Освобождение Гроба Господня. Я почти дословно помню те переговоры. В предложениях потомка их... я забыл как его имя, монголы зовут его Потрясателем Вселенной; так вот в предложениях его не было ничего фантастического. И я почему-то уверен, что ильхан меня бы не обманул, возьмись я за это предприятие. Кажется тогда во мне зародилась эта тяга на восток.
- И что же помешало свершению этого богоугодного дела, Ваше величество?
Филипп присел на корточки и потрепал пальцем только что посаженый росток.
- Мечта моя была похожа на это растение. И Ангерран де Мариньи, впрочем тогда еще не обладавший в своем имени дворянской приставкой, отсоветовал мне.
- Понятно.
- Вы знаете, святой отец, какие советы действеннее всего?
- Не думал об этом, Ваше величество.
- Те, которых вы не просите. Мариньи как-то в разговоре, в моем присутствии, но не обращенном ко мне, сказал, что для своего времени уже походы Ричарда Львиное Сердце были явлением устаревшим. Он разорил страну дабы прославиться лично. Это не дело государей.
- Возможно, он был прав, - осторожно сказал монах.
- Возможно. Но времена меняются. Никогда нельзя сказать заранее, время ли сейчас идти на восток или не время. Есть ли страшнее прегрешение, чем упущенная возможность? Я имею в виду королевские прегрешения. А Ангерран... - король слегка искривил в улыбке губы - когда-нибудь о нем скажут, что он опередил свое время. Не обо мне, заметьте, о нем. И мне его жаль. Что-то есть невыразимо жалкое в этом стремлении опередить время, подтолкнуть его. Насколько величественнее выглядят те, кто от времени отставал. Тот же Ричард.
Анри Контский молчал, понимая, что король не нуждается в его комментариях к своим речам.
- Но со временем понимаешь, что не во времени суть. Простите мне этот каламбур, святой отец. Отставание от него, и опережение, одинаково неважно. Как Вам кажется, вы понимаете о чем я говорю?
- Мне кажется, да.
Филипп встал с корточек и помассировал затекшие ноги.
- Тогда, вместе с китайским несторианином прибыл к нам и какой-то монах, учитель их веры. Не несторианский проповедник, а китаец с бритой головой. Он неплохо говорил по-французски. Мне довелось побеседовать с ним. Юношеское любопытство.
- Как же он смог выучить наш язык в тех краях?
- Этого я не знаю, но помню, что он рассказывал поразительные вещи. Не только о своей вере, но и о востоке вообще. Поразительные по своей глупости. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.
- Вы не могли бы что-нибудь вспомнить из его речений, Ваше величество.
- Очень много лет прошло, но главная мысль довольно проста. Аргументы забылись, а она сама вот - душа человеческая не умирает.
- То же глаголет и Святая Церковь.
Король поморщился.
- Не спешите, святой отец. То, да не то. Причем, что интересно, китаец этот рассказывал сие не о своей, желтой, как он сказал вере, она сама меня нисколько не заинтересовала, а о вере какого-то большого соседнего народа. Так вот мысль эта вот в чем. Души не просто бессмертны. Они переселяются из одного тела в другое и так множество раз. Моя душа может влететь после моей смерти в тело какого-нибудь вора, или шлюхи. А ваша вселиться в собаку или в константинопольского патриарха. Разве не чушь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
