Я до поры редко упоминал про наших немецких соратников, прежде всего потому что в первый год войны мы их почти не видели. Средиземноморский театр мало волновал Берлин, который понял, что австрийские и турецкие союзники скорее обуза, чем приобретение. Однако в начале 1915 года немцы выяснили, что их большие, мореходные субмарины способны без особого труда проникать в Средиземное море через Гибралтар, а затем, базируясь на австрийские порты, сеять хаос на торной дороге британской империи — пароходном маршруте из Суэца. После этого открытия мы весьма близко познакомились с кайзерлихе дойче у-боотсфлотилле. Ощущения были смешанными с обеих сторон.
Мне сдается, что капитан-лейтенант Фюрстнер был неплохим парнем на свой лад: моложе меня годами и молодо выглядящий блондин с гладким, розовощеким лицом и васильковыми глазами. Но держался он надменно, и как вскоре обнаружилось, был напрочь лишен чувства юмора, и уж тем более не понимал нашей усталой австрийской иронии, привычки ничему не удивляться и ничего не ждать. Это безусловно был в высшей степени дельный офицер, прекрасно обученный и куда более дисциплинированный, чем его коллеги из двуединой монархии. Однако подобно большинству молодых офицеров, прошедших школу кайзеровского линейного флота, его знания о мире были до прискорбия узкими, и сводились, похоже, к бесконечным артиллерийским учениям на балтийском мелководье и в чреватых опасностями эстуариях побережья Северного моря. До приезда в Полу самое дальнее, куда приходилось ему плавать, был Портсмут во время военно-морского парада во время коронации 1911 г. Я так и не смог наладить отношения с ним или его экипажем, состоящем на три четверти из призывников. Мне постоянно казалось, что в ноздри им бьет запах потсдамского плац-парада, а не свободный, соленый океанский ветер. Они носили бескозырки, а не островерхие каски, но содержимым голов ничем не отличались от обладателей последнего украшения.
***
Четырнадцатого сентября UB-4 отправилась в Каттаро. Первые два дня все шло замечательно. При всех наших черепашьих пяти узлах вечером пятнадцатого мы пришли в Зару, а утром следующего дня направились в следующий порт захода, Лиссу. Но к полудню барометр начал быстро падать. Стало душно, коричневатая пелена закрыла солнце и повисла над морем. Было ясно, что надвигается сирокко, могучий юго-восточный ветер из Сахары, который нарушает время от времени осенний покой адриатического побережья. До Лиссы мы добрались без приключений, но к рассвету ветер усилился настолько, что я посоветовал Фюрстнеру не выходить в море. Но он был неумолим: приказ требует отплыть из Лиссы семнадцатого утром и прибыть в залив Каттаро к наступлению ночи. Поэтому мы поплывем, разразись хоть настоящий ураган. В конце концов, добавил капитан, на дворе ведь двадцатый век — техника победила природу, и он не видит причин терять день, околачиваясь в гавани Лиссы. Да и кроме того, о чем нам волноваться? Любой может убедиться, что солнце светит почти так же ярко как всегда.
Но к полудню, когда UB-4 пришлось прокладывать себе путь на зюйд-ост через пролив Лагосто навстречу восьмибалльному ветру и волнам в десять или пятнадцать метров высотой, капитан-лейтенант уже жалел о своей решимости. Но свой лад шторм был удивительно прекрасен: в просвечивающем сквозь дымку солнце каждая волна казалась посеребренной горой, воющий ветер срывал с гребней брызги, подобные бриллиантовой пыли. Но то была смертельно опасная красота, и уж явно не та, которой восхищаешься, стоя в рулевой рубке субмарины класса «BI». Сказать по правде, при всех своих достоинствах как боевые единицы, «окарины» представляли собой наименее мореходные суда из всех, на коих я имел несчастье ходить. Вопреки тяжелому балластному килю, цилиндрический корпус нашего суденышка раскачивался как-то особенно резко и непредсказуемо: крен на штирборт почти до точки опрокидывания, потом на несколько градусов в обратную сторону, затем — бац! — снова направо, потом резко налево, ложась почти набок. Но и это еще не все. Короткий широкий корпус и недостаток плавучести по носу и корме вызывал почти пугающие рывки: лодка то подпрыгивала с такой сумасшедшей яростью, словно намеревалась поразить торпедами солнце, то передумывала и зарывалась в воду как утка, опустившая голову в пруд.
После нескольких часов такой пляски морская болезнь приключилась бы даже у Одиссея. Фюрстнер и я цеплялись за стойку перископа как двое пьяниц за фонарный столб. Вопреки штормовкам мы промокли до нитки и чувствовали себя жутко несчастными. Капитан-лейтенант весь позеленел, и даже я, дважды огибавший мыс Горн, должен признаться, что меня определенно мутило.
— Никогда такого раньше не видел, — прокричал Фюрстнер мне на ухо, перекрывая шум бури. — Как так может быть: солнце светит, и шторм вовсю?
Рев ветра не особенно позволял улавливать нюансы разговора, но по тону командира я понял, что он считает положение дел в высшей степени необычным и вполне вероятно, рассматривает это как мою вину. Я сложил руки рупором.
— Осмелюсь предположить, на Северном море вы с подобным не сталкивались. Но это Адриатика, и сирокко, если ему заблагорассудится, способен еще и прибавить.
— Сколько, по-вашему, он может еще продолжаться?
— К вечеру выдохнется. Позвольте заметить кстати, что мы не продвигаемся.
На самом деле то была чрезмерно оптимистичная оценка: UB-4 не только не могла преодолеть встречный ветер и волны, ее относило назад к Лиссе со скоростью в добрых два или три узла. Это легко было установить, наблюдая при каждом подъеме на волне за береговыми приметами. Отважное сердечко дизеля билось последние три часа с предельным напряжением, но его усилия были тщетны. И неудивительно, ведь каждая волна выхватывала винт из воды, и тот бессильно молотил воздух в течение нескольких секунд, пока не погружался снова.
— Так что посоветуете? — прокричал Фюрстнер. Лицо у него было салатовое, а на непромокаемом плаще виднелась струйка рвоты.
— Мой совет: повернуть, обогнуть западную оконечность Курдзолы и через пролив Драс выйти к Гравозе.
— Но это нам совсем не по пути, а мы должны до ночи прийти в Каттаро!
— Знаю. Но с подветренной стороны Курдзолы идти будет легче, а еще течение в Драсе меняет направление после пары дней сирокко, и это сработает нам на руку.
Немец подозрительно посмотрел на меня.
— А откуда вы знаете? Об этом нет ни слова в лоциях.
— Знаю, что нет, но это факт. Поверьте мне, я вот уже пятнадцать лет хожу в этих водах, и знаю их как свои пять пальцев.
Фюрстнер закусил губу. Я видел, что вопреки всему он намерен упрямо переть на ветер. Но тут вмешался старина Нептун, наслав волну, перекатившуюся через рулевую рубку. Нас с капитаном едва не смыло, а изрядная порция воды хлынула через открытый люк в центральный пост. Послышался звон посуды и грохот незакрепленных предметов, а за ними раздалась одна из самых смачных тирад, когда-либо покидавших уста моряка. Как я понял, спор разрешился в мою пользу.
