Что ей делать?
Бежать. Это – единственный шанс, но не стоит обманываться, ей не позволят выйти из дома… пока не позволят.
Думай, Таннис. Налей себе воды. Графин высокий и с широким горлом, рукоять его липкая от грязи, и вода пахнет илом. Как бы не отравиться… и смешно, всего-то год прошел, а она уже воду пить брезгует, раньше вон из подземного колодца хлебала и ничего.
Стакан протереть платком. Паутину смахнуть. И открыть массивный тяжелый шкаф. Меха. Паутина. Пыль…
– Осторожно, деточка, – раздался сладкий голос, – не стоит их трогать. Потом не отмоешься. Давно пора было выбросить, но Ульне против. Она так неистово держится за прошлое, что это просто-напросто ненормально. Но разве мне говорить о ненормальности?
Женщина в розовом платье засмеялась.
– Кто вы?
– Марта, деточка, просто Марта…
– Таннис.
Она видела эту старуху в театре. Крупная, пышная и из-за платья выглядит еще пышнее. Лицо ее мягкое, сдобное, с корочкой румянца на щеках, дрожжеватой непропеченной кожей и изюминами глаз. Из-под соломенной шляпки выбиваются седые локоны, завитые по последней моде. А широкий атласный бант почти скрыт двумя подбородками дамы.
Шея ее коротка.
Грудь – обильна и выглядывает из чересчур низкого, почти непристойного выреза. Старуха щедро присыпала грудь пудрой, и та сбилась, скаталась, обрисовав морщины.
В руках она держала ридикюль грязно-розового цвета, раздувшийся, напомнивший дохлую рыбину. И вышивка поблескивала чешуей.
– Идем, деточка. Скоро подадут обед. – Она ступала грузно, и широкие юбки колыхались. – Не следует его злить…
Сумасшедшая.
Одна из…
Во главе стола восседала некоронованная королева. Худая, изможденная женщина, чей взгляд скользнул мимо Таннис, задержавшись на Марте.
Мертвый?
Пожалуй. И лицо это застыло, потемнело от времени. Вырядилась она в белое платье, отделанное пожелтевшим кружевом. На редких волосах удерживались венок из флердоранжа и серая, запыленная фата, которую Ульне мяла в пальцах. Их движения, неторопливые, размеренные, завораживали.
– Она горюет об исчезнувшем муже, – громким шепотом возвестила Марта. И приложила к напудренной щеке платок. – Он покинул ее сразу после свадьбы… такая трагедия.
В голосе не было ни капли сочувствия. Трагедия, как и все прочее в доме, изрядно постарела, покрылась пылью и трещинами.
Место по правую руку Ульне занял Освальд. Таннис он приветствовал кивком, но и только. Напротив него устроилась некрасивая женщина в черном наряде.
– Наша супруга. – Марта держала Таннис за руку липкими, жадными пальцами. – Она в трауре.
– Марта, – окликнул Освальд.
А женщина в черном судорожно всхлипнула, поднялась, и четки, которые она сжимала, задребезжали. А может, не четки, но серебряные тарелки… или канделябры… или стеклышки в уродливых окнах Шеффолк-холла.
– Да, Освальд? – Старушка съежилась, она смотрела на него, не способная скрыть ужас. – Я опять что-то не то сказала, да? Прости… ты же знаешь, я никогда не умела думать о том, о чем говорю… у нас траур… наш дорогой отец умер…
– Марта!
– Он ведь и вправду умер! – торопливо произнесла Марта и вытащила из ридикюля помятое печенье. Она бережно собрала прилипшие к нему пылинки, скатала и вытерла о платье. – Такая скоропостижная кончина… возраст, не иначе как возраст… нам всем так жаль, так жаль…
– Возраст, – глухо повторила женщина в черном, занимая свое место. Она держала спину прямо, а подбородок задирала так высоко, что шея ее изгибалась, а башня из темных волос опасно кренилась. – Бедный папа… я молюсь за его душу.
– Мы все молимся, – пробормотала Марта, отчаянно пережевывая печенье.
– Дорогой, – женщина отвернулась, – ей обязательно присутствовать за столом?
– Марте?
– Нет.
– Обязательно. Мы ведь говорили об этом. – Тон Освальда был мягким, но женщина отступила, она задрала подбородок еще сильней, и кожа на шее опасно натянулась.
Белая какая…
– Мы все – одна семья, – мягко заметил Освальд.
– Конечно, конечно… – Марта захихикала, роняя изо рта коричневые крошки. – Одна семья… как еще?
Таннис закрыла глаза, пытаясь отрешиться от дурноты.
Сон.
Безумный извращенный сон, рожденный страхами. Сейчас Таннис откроет глаза и обнаружит себя лежащей в постели.
Открыла.
Ничего не изменилось, разве что свечей поубавилось, но их все равно было чересчур много, и свет заставлял Освальда болезненно кривиться.
– Не волнуйся, дорогая, – сказала Марта, вытирая губы ладонью. – Ты привыкнешь. А хочешь, я тебе шарфик свяжу?
Глава 17
Старик обретался у самой реки. Черный, какой-то осклизлый с виду домишко почти съехал в воду. Он опирался на врытые в землю столбы, которые покрывал толстый слой ила и грязи. И, несмотря на холод, грязь эта продолжала гнить.
А может, и не грязь, но хозяин дома.
Он сидел на крыльце, широко расставив ноги, и полотняные штаны натягивались на коленях, а штанины задирались. Обмотанные тряпьем ступни гляделись непомерно большими.
Кейрен прижимал к носу платок, кляня себя за то, что не подумал о заглушках. И вообще, ведомый смутным предчувствием, полез сюда.
– От ить… смердит, – сказал старик, выбивая трубку о ладонь. На левой его руке сохранились два пальца и те слиплись, словно срослись.
Старик сунул руку в подмышку и поскребся.
– Блохи житья не дають. А ишшо ты приперся, господин начальник.
Зубов у него почти не осталось. И из распухших десен торчали гнилые пеньки.
– Помереть спокойно немашеки.
– Успеешь помереть.
Кейрен злился на него, на себя за невозможность отрешиться от безумной идеи, на сам этот пологий грязный берег, бессонную ночь… и дом, где матушка затеяла очередной ужин в изящных декорациях. Ему надлежало быть. А он, поняв, что все-таки сорвется, сбежал. И за побег было стыдно.
Чай, не дитя.
– Так чегой надо? – Старик сунул палец в рот и почесал десну, скривился. – Я завязамши.
Старый вор вызывал и жалость, и отвращение.
– Знаешь его? – Кейрен достал дагеротип, который носил с собой, в приступе иррациональной паранойи более не доверяя ни своему кабинету, ни начальству.
И этому гнилому человеку, по странной прихоти судьбы еще живому, он тоже не верил и в руки взять не дал, но подвинул ногой лампу и, присев, раскрыл дагеротип.
– Неа, – отозвался, кинув блеклым глазом, вор. – Не знамши.
Потом, не вынимая пальца изо рта, с деланым удивлением добавил:
– Так мертвяк же, прости господи. Или от вас ужо на том свете спасу немашеки?
Глупая надежда.
Список имен, те, кто сидел в тот год и тот месяц, те, кому удалось выбраться из Ньютома, уйти и от виселицы, и от тюремной баржи. Их оказалось всего пятеро, и Кейрен в который раз ужаснулся, до чего коротка, хрупка человеческая жизнь.
…и Таннис…
…ее дилижанс завтра пересечет Перевал. Райдо встретит. Он обещал, и… девочке понадобится помощь, а Кейрену будет спокойней жить, зная, что с нею все хорошо.
– Он сидел в одно время с тобой, – повторил Кейрен, не убирая дагеротип. – И мне нужно знать имя.
– А бумажками пошуршать? – Вор сделал характерный жест. И Кейрен, мысленно прокляв себя за недогадливость, вытащил бумажник.
– Десятки хватит?
Купюра исчезла в грязном рукаве.
– От благодарствую, господине. – Вор поклонился, но поклон получился кривым, однобоким. Издевательским. – А то нищенствуем мы… ручки-то ужо не те. И по делу не пойдешь… а энтот и вправду сидел.
Кейрен напрягся.
Врет?
Говорит то, что от него желают услышать, отрабатывая подачку?
– Не зыркай, Макар – честный вор. Впустую метелить не станет. Сидемши он. Но не со мною… особый человечишко… из черных.
– Из каких?
– Черных, – повторил вор и потер щеки, покрытые длинной седой щетиной. Она росла неравномерно, и на щеках его появлялись проплешины. – Это… которых в бумажках-то нету…
– Как нету?
– Откуда ты такой взямшись? – с явным интересом глянул Макар. – Обыкновенственно. Человечек есть, а в бумажках нету его. Вроде как не значится. А раз нету его, то и… такое от дельце, что я б и трепаться-то не стамши, да срок мой идет. Боженька все видит. Преставлюся я, возникну пред его очи светлые, как наш пастор-то баит. А он и спросит у меня, мол, Макарушка, что ж ты жизню свою прожил-то бесчестно? Дерьмово прям-таки прожил. И что ответствовать будет? Что не сам я таков, но нужда заставила?
Он щерился и хрипло дышал, а само дыхание это было с присвистом, с сипом. Из массивной ноздри поползла струйка крови, которую Макар просто стер ладонью.
– Так от сделаю доброе дело, глядишь, и скостят душонке моей срок… ты присел бы, господин хороший…
И Кейрен устроился на крыльце, подсунув под зад полы кашемирового пальто.
– Что вздыхаешь? И твоей душе неймется? – поинтересовался Макар, расчесывая десны. – А я тебя не знаю… молоденький совсем… не человек, да?
