диету.
— Ты, конечно, купил ей новое платье?
— Я уже сказал, что она мне очень понравилась? — покосился на невесту Марк.
— Как тебе хотелось секса понятно и так, — засмеялась она. — Но ты его получил?
— Заслужил, — улыбнулся Марк. — Или, правильнее сказать, купил? И попал по самые помидоры. Она тянула деньги, устраивала скандалы, напивалась в хлам, орала, потом плакала, плакала, потом снова орала, в общем, вела себя как последняя тварь. Это были самые опустошающие, токсичные, изматывающие отношения, какие только можно представить.
Аня покачала головой, и Марк знал, как это звучит, но продолжал рассказывать.
— Першин звал её Беспощадная Стерва, а я словно не замечал. То есть я, конечно, замечал, что она высасывает меня как пиявка, но мня словно околдовали. Как олень, я делал всё, что она говорит: одевался в шмотки, что понравились ей, пользовался туалетной водой, что купила она, ходил по каким-то душным пафосным мероприятиям, ссорился с друзьями, до хрипоты доказывал маме, что она ничего не понимает. Я стал забывать, что такое нормальные отношения. Крики, ругань, её истерики стали казаться мне нормой. Жизнь как на вулкане — привычкой. Я сидел на этом пиздеце, как на тяжёлой наркоте, а потом…
— А потом, — напомнила Аня, когда Марк замолчал.
— А потом всё вдруг изменилось, и я начал подозревать, что я не просто олень, я рогатый олень.
— Она тебе изменила?
— Она вдруг стала другой. Милой, забавной, послушной, ласковой, как Котик. И не истерик, не скандалов. Но она всё время куда-то уходила. Отключала телефон и пропадала, а потом появлялась, как ни в чём не бывало. Иногда трезвая, иногда в хлам, не считая нужным объяснять, или давая какие-то нелепые объяснения, типа ездила к бабушке, а меня упрекала в том, что я всё выдумываю. Мы уже тогда жили вместе, я за всё платил, трахал её до изнеможения, потому что ей всегда было мало (и я считал это доказательством того, что у неё никого нет) и сходил с ума, не получая ответов.
— Ну это логично. После потрахушек ей бы вряд ли хотелось ещё. Но это, видимо, не её случай. И ты стал за ней следить?
— На следующем этапе наших отношений, — он вздохнул, — если их так можно назвать, потому что скорее это была зависимость, когда у меня не осталось ни друзей, ни денег, а лишь испорченные отношения с близкими людьми и долги, я, наконец, включил мозги, перестал пороть горячку и осторожно, стараясь не вызывать подозрений, выяснил, что она спит не только с моим женатым другом, но и периодически потрахивается с какими-то левыми мужиками. Порой старыми и богатыми, порой юными и нищими.
— Что и следовало доказать, — вздохнула Аня. — И что ты ей сказал?
75
— А что тут скажешь? Я просто выставил её с вещами, и всё.
— А чувства?
— Да не было уже никаких чувств, Ань. Наверное, их и сразу не было. Сначала мне было интересно: она такая яркая, взбалмошная, взрывная. Это было необычно, придавало элемент экстрима. Для человека, который не любит рисковать, как откровение: а что так можно? Порой меня это откровенно пугало, но я же сыкло какое-нибудь, да? А она могла, например, запросто пойти в любом месте через улицу. Свет фар, гудки клаксонов, скрип тормозов, три полосы колом, а ей весело, сиганёт через ограждение — и ещё через три встречных полосы.
— Это вроде называется психопатия? — нахмурилась Анька.
— Я не знаю, наверное, психушка по ней и плакала, но она была настолько убедительной, что я думал, это я какой-то неправильный. Скучный, пресный, слишком уравновешенный, чересчур неконфликтный. На её языке: тряпка, каблук, олень. Так она называла меня за глаза, а потом и в глаза. Что я тюфяк. По её мнению, я должен был набить рожу официанту, который попросил её покинуть кафе, потому что она пьяна, а в кафе дети. И с ментами лезть в драку, а не объясняться. И за разбитую машину хозяину не платить, а припугнуть, и пусть ебло завалит.
— Я бы могла тебя спросить: как, Марк? — покачала она головой. — Как ты в это вляпался? Но я столько задавала этот вопрос самой себе, когда сама вляпалась, и не находила ответа, что даже не буду. Иногда этого не объяснить. Но я помню, как Беккер мне говорил, что я бревно, что он меня не изнасиловал, а трахнул из жалости. Что, если бы не он, никто бы на меня не польстился. И тоже брезгливо говорил: тряпка, да что ты ноешь. Да, разрывы зажили, но каждый раз глядя на себя в зеркало, я думала, что так и есть. Я недостойна. Я слабачка. Я никто. Как ты выбрался?
— Кое-как, — пропустил волосы сквозь пальцы Марк. — Мать отправила меня в Барселону. Но поумнел я немного раньше. Когда стал налаживать отношения с друзьями, с кем мог. Тогда, кстати, я и узнал, что она писала моим друзьям, особенно девчонкам, что-то типа «Сука, если ты ещё раз напишешь моему парню, я тебя подкараулю и оболью кислотой», ну и всё в этом духе. А безоговорочно я протрезвел, когда узнал, что мой друг из-за неё развёлся, бросил жену с ребёнком и собрался на ней жениться. Тогда я словно увидел в нём себя, и увидел со стороны.
— И он женился?
— Да, как когда-то мне пытались открыть глаза друзья, и я пытался вправить ему мозги, но в итоге мы разосрались в хлам, он на ней женился, и они уехали жить в Питер.
— А на той фотке?
— А на той фотке наша с ней поездка в Петербург. Она очень хотела туда перебраться. И чтобы на свадьбу в карете по дворцовой площади.
— Ты сделал ей предложение?
— Нет. И не собирался. Она сказала, что поэтому психанула и замутила со Стасом.
Аня кинула.
— Патологическая ревность — это то, что мне оставили на память те токсичные отношения.
— А я не могу, когда ты сзади и наматываешь мои волосы на руку, — выдохнула она. — Прости, что не сказала раньше.
— Спасибо, что сказала сейчас.
— Спасибо, что поделился. Это действительно трудно. Но ты не тряпка, Марк. Ты скала. Тёплая, словно согретая солнцем, и несокрушимая. Тебе ничего никому не нужно доказывать, особенно кулаками, потому что так ведут себя взрослые, уверенные в себе люди. И не нужно ни в чём клясться, потому что достаточно твоего слова. Ты умный, талантливый, ответственный. Тебе не нужно оправдываться перед безответственной инфантильной психопаткой. Всё это просто манипуляции. Да, она случилась
