– Ах, Мефа, мой дружочек! Коса б моя тебя не косила! По всему видно, что ты еще чайник! Причем даже не электрический! – сказала она сахарным голосом.
Мефодий обиделся.
– Почему это?
– А потому! С твоей силой можно знать, что происходит в центре земли, а ты не понимаешь даже, что творится с Даф и почему она заболела ангиной.
– И почему она заболела? – у Мефодия мелькнуло, признаться, одно подозрение, только он не решился его высказать.
– Поверь, холодное мороженое здесь ни при чем. Ее видоизменяет лопухоидный мир. Бедняжка слишком долго прожила тут, – проговорила Аида Плаховна.
– А что, это так опасно?
Мамзелькина хмыкнула.
– Скажешь тоже! Лопухоидный мир обладает чудовищным притяжением и может изменить кого угодно. Страж света должен регулярно бывать в Эдеме. Даже златокрылые, заметь, не простым стражам чета, и те на каждые сутки, прожитые среди лопухоидов, двое суток проводят в Эдеме. Только в этом случае можно сохранить себя от влияния лопухоидного мира и самому не превратиться в человека.
– И что теперь будет происходить с Даф? – с беспокойством спросил Мефодий.
Последние дни он ловил себя на мысли, что вспоминает о Даф в самые неподходящие минуты и без всякого повода.
– С каждым днем она все больше и больше будет становиться человеком со всеми плюсами и минусами этого состояния. Сколько времени займет ее очеловечивание – кто ж его знает? Недели, месяцы, десятилетия – все зависит от личной сопротивляемости… И вообще, Меф, как ты себе представляешь Даф у нас в конторе? Какое у нее тут будущее? Страж света принимает у комиссионеров их заплеванные бумажонки? – не без ехидства поинтересовалась Улита.
– А крылья? А флейта? А маголодии? Что будет с ними, если Даф станет человеком? – спросил Мефодий, обращаясь к Мамзелькиной. При всех плюсах Улиты Аида Плаховна казалось ему более знающей.
Мамзелькина задумчиво пожевала пустым ртом и с такой значительностью посмотрела на одного из арендателей, что тот сразу слинял.
– Не думаю, что она их утратит. Да и вообще, у стремительного очеловечивания Даф, по-моему, есть и другие причины, кроме непосредственного влияния мира лопухоидов… – сказала Аида Плаховна. Голос ее прозвучал уклончиво.
Вероятно, Улита тоже догадывалась об этих причинах. В сердцах она так шлепнула печатью по очередной регистрации, что чернильница подпрыгнула.
– Ишь ты, поди ж ты!.. Надоело как все! Если через десять минут народец не перестанет валить, я возьму пулемет и выйду на улицу узнавать, кто последний!..
Аида Плаховна встала и неторопливо потянулась. Кости ее загремели.
– Не стоит, Улитушка, не утруждай себя, болезная! Давай уж лучше я выгляну. Мне и так уж пора! Засиделась я! Арей, счастливо! – крикнула она, повысив голос, чтобы слышно было за дверью.
– Бывай, Аида! Заглядывай еще, только не по работе! – донеслось из кабинета.
– И вы бывайте! Ишшо свидимся! – пообещала Мамзелькина Мефодию и Улите и, позванивая зачехленной косой, направилась к двери.
Вид у Аиды Плаховны был томный и разомлевший. Однако заметно было, что мысленно она уже подготовилась к труду. Когда Мамзелькина вышла, Улита некоторое время подслушивала у двери, а затем небрежно бросила печать в ящик.
– Сдается мне, приема сегодня больше не будет, – сказала она и посмотрела на часы. – Ну что, Мефодий? Собирайся давай! Свидание у меня в шесть… Сейчас почти пять. Успеваем. Через московские пробки нас провезет Мамай. И горе тому бульдозеру, который не увернется.
– А куда мы? – спросил Мефодий.
Он надеялся заехать сегодня к Ирке. Сто лет уже у нее не был. Совесть грызла, пилила и заедала.
– Как куда? – удивилась Улита. – Неужели я не говорила утром? Видно, из головы совсем вывалилось… К таксидермисту. Арею нужны крысиные кожи. Много.
– Зачем?
– Здрасьте-досвидания! А протесты Лигулу писать в его Канцелярию? Эта вонючка заваливает нас графоманскими приказами, а протесты принимает только на кожах. Заметь, доносы он получает на чем угодно. Хоть на салфетках, хоть на туалетной бумаге, хоть молоком между строк. Напиши ему донос на египетской пирамиде – и ту мигом сцапает и утащит в уголок.
Улита нетерпеливо схватила серебряный магический колокольчик и тряхнула им, вызывая Мамая.
* * *
Оказавшись на улице, Мефодий с интересом огляделся. Ему было интересно, в какой машине приедет хан на этот раз. Он уже привык к тому, что автомобиль всякий раз меняется. Так случилось и сегодня. Вместо привычной рухляди времен Второй мировой Мамай был в сияющем черном «Роллс-Ройсе». Новый «Роллс-Ройс» не имел никаких видимых повреждений, и, лишь обойдя его, Мефодий обнаружил несколько пулевых отверстий в стекле правой задней дверцы.
– Неужели попали? – спросил он.
Мамай понимающе оскалился.
– Да уж не промазали. Даже броня не спасла. Не бойся, хозяин! Скелеты не кусаются, – сипло сказал он.
Внутренне собравшись, Мефодий потянул на себя дверцу и с облегчением вздохнул. Заднее сиденье выглядело вполне прилично. Если скелеты когда-то там и были, сейчас они явно находились в отлучке.
– Мамайчик, мы не опоздаем? У меня в шесть личная жизнь. Со стражиком света встречаюсь, между прочим, не хухры-мухры, – проворковала Улита.
Плоское лицо хана осталось бесстрастным. Мефодий подумал, что у Мамая давно уже нет личной жизни. Только Тартар, гонки и пустота.
– Успеем, – просипел Мамай.
«Роллс-Ройс» рванулся с места. Покрышки завизжали, подписывая себе некролог. Правое зеркальце сразу отлетело, зацепив парковочный столбик. Заднюю дверцу пропорол выступающий край лесов, во множестве окружавших дом № 13. Сверху посыпались какие-то доски. Улита проворчала, что Арей будет недоволен.
А «Роллс-Ройс» уже вылетел на дорогу и помчался, вспахивая пробку, как консервный нож банку. Мефодий понял, что у таксидермиста они будут вовремя. Или время об этом пожалеет.
Таксидермист Цюрюпов, мрачный молодой детина, пахнущий старыми чучелами и формальдегидом, ждал их в мастерской, в которую Улита и Мефодий вошли, стараясь ни к чему не прикасаться. На стенах большой полуподвальной комнаты помещалась коллекция Цюрюпова, состоящая из аномальных, уродливых черепов. Здесь была баранья голова с искривленным, вросшим в одну из глазниц рогом, медвежий череп с двумя следами от пуль, челюсть собаки с безобразным прикусом и много подобных экспонатов. Единственный «нормальный» череп принадлежал слону, сдохшему в гастролировавшем румынском цирке.
На столе, ярко освещенном хирургическими лампами, лежала мертвая кошка, рядом с которой поблескивали на тряпке скальпели, пилки и разделочные ножницы. Увидев Улиту, таксидермист смутился и забормотал, что вот один банкир заказал чучело кошки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
