срочно нужен развод, все документы и десяток штампов, подтверждающих и гарантирующих, что Ярославцев никакого отношения к ним с сыном не имеет. Он был ей мужем, был отцом Андрея, был — и одновременно не был никем. Она давным-давно справлялась одна. Дима в ее жизни присутствовал в виде брюк, которые нужно стирать и гладить. И для изображения подобия половой жизни. Теперь она слишком хорошо это понимала. Жаль, что поздно. Хорошо, что все-таки поняла.
Им же, Яром, она наказывала себя за отсутствие смелости жить так, как хочется. Это не он заставил ее разувериться в себе. Она ему позволила это сделать. Позволяла каждый день и каждый год после измены.
Вот только Бодя прав. Она ему изменяла. Все эти чертовы годы.
Юля не помнила, как они добрались до Молодежной. Главное, что вышло это быстро. Она с трудом помнила, как кормила сына ужином, снова и снова дергаясь к телефону, куда приходили только оповещения из директа. Но не сообщения от Богдана. Она не помнила, как отправила Андрюшку смотреть мультики перед сном.
Она нашла себя в ванной, греющейся в теплой воде, будто смертельно замерзла, и смывающей этот день — лошадиный запах, пыль дороги, присутствие Димы. И один на один оставалась с острым желанием увидеть Моджеевского. Потому что пока она здесь, у него там — какие-то Алины. Или Ульяны. Или какая разница кто, к черту, еще. Уже третьи сутки пошли, как он исчез с радаров.
Дурак. А она еще хуже дура.
Юля протерла запотевшее зеркало и уставилась на собственное отражение. Удивлялась тому, насколько пустой и безжизненный у нее взгляд, в то время как внутри, за грудиной, до болезненного сокращения мышц вибрирует четкое осознание: он не придет. Он сегодня не придет. Ни сегодня, ни завтра. У любого человека есть предел прочности, и они с Богданом его достигли. Его предела. Она не заметила. Не поняла. И черт его знает, как он держался столько времени, пока она что-то изображала. Изображала ведь. Борьбу с собой, дурацкие попытки разобраться, упорядочить. Как можно упорядочить что-то настолько большое, что оно заполняет собой весь мир? Богдана Моджеевского как можно упорядочить? Он всегда появляется в ее жизни как стихия, но на самом деле никогда из нее не уходит. Лишь замирает в стороне и ждет. Потому что чувствует, что подходит предел. Они никогда не заглядывали за него. А сейчас оказались уже у самого края. Что там? Такая же пустота, как в ее глазах? Пустыня. Пустошь. Инопланетный пейзаж.
Он не придет, потому что пора уже ей прийти. Ведь она, наверное, тоже что-то большое. Для него. Глупо считать, что это все действительно лишь в ее случае. Она так привыкла не отсвечивать возле звезды и прятаться в тени, что даже не поняла, что она тоже — что-то большое. Она — большое. Значимое. Яркое. Стихийное бедствие для Богдана. И еще неизвестно, кто на чью голову и когда свалился.
И ни к чему тут культивировать посыпание головы пеплом. Уже все случилось. Но только от нее зависит, как и где она проведет и эту ночь, и всю жизнь. Что зависело от него — произошло. У них сын. Впервые Юля осознавала это так ясно. Впервые безоговорочно признавала — она родила сына от Богдана Моджеевского. И не жалеет. Он отец. Он хочет быть его отцом. Он хотел даже тогда, когда еще не знал, когда она не знала.
Юля медленно облизнула влажные губы и приблизила лицо к отражению еще ближе. Почти вплотную. И с изумлением наблюдала, как пылают щеки и как в глазах, будто в крошечных кратерах ее инопланетной пустоши, начинают вспыхивать искры. Красиво. Это просто безумно красиво. И такая — она настоящая.
— Ну виновата, — хохотнула Юля и не узнала свой собственный голос. — Виновата. Дальше что?
Сколько можно казниться и маяться?
Потом все было очень быстро.
Она вернулась в комнату. Высушила волосы. Достала белье — новое, то самое, которое покупала всего-то пару дней назад. Расправила почти невесомый, прозрачный комплект пепельно-голубого цвета на постели, похвалив себя за несанкционированную стирку посреди ночи после ухода Богдана. И улыбнулась, подумав, что у нее совершенно нет никакого стыда — покупать такие вещи. И более того — надевать их на себя. Но штука в том, что ей он шел. И думала она не о том, чтобы в нем реально ходить по улицам. У него было одно-единственное назначение — быть снятым.
Потом она, не позволяя себе сомневаться, оделась, торопливо натянула жемчужное платье из тоненького воздушного мохера. Чулки. Каблуки. Пальто. Волосы оставила распущенными. И Андрюху прихватила под мышку — конечно, тоже предварительно его облачив. Прямо в пижаме в теплый комбинезон.
Первый этап получился коротким. До соседнего подъезда и на третий этаж. Чтобы там уверенно позвонить в дверь. Та открылась довольно быстро, и на пороге возник Андрей Никитич.
— Привет, — удивленно сказал он. — Каким ветром занесло?
— Юго-западным, — сдержанно сообщила Юлька. — Помощь нужна.
— Проходи, — отец отошел в сторону, освобождая проход в квартиру.
— Нет, — мотнула она головой. — Я спешу. Можно вам Царевича подкинуть?
И она кивнула на ребенка, все еще зажатого у нее под мышкой и весело машущего деду ладошкой.
— Можно и подкинуть, — согласился Малич, подхватывая внука на руки, и на всякий случай уточнил: — Все нормально?
— Я не знаю, пап, — честно ответила Юлька и очень глупо улыбалась.
— Ясно, — закатил он глаза и махнул рукой. — Иди уже, но надолго не пропадай.
— Как получится. Если меня сейчас замуж не возьмут, приеду быстро. Если возьмут, то завтра уже.
И сделав вид, что не заметила в очередной раз мелькнувшего на отцовском лице изумления, быстро чмокнула в щеку сначала его, потом Андрюшку.
Не прощаясь, побежала вниз по лестнице, на ходу открывая приложение службы извоза.
Второй этап.
Место назначения: Южный, улица Абрикосовая, 22. Подать к Молодежной, 7. Связываемся с водителем. Время ожидания пять минут. Эти пять минут она пританцовывала у калитки — поднялся страшный ветер. Холодно-холодно. И страшно-страшно.
«Надо сказать Андрею, что ты его папа».
«Даже меня бесит, как он зовет тебя дядя Бодя».
