служил.
– Профессор, окажите любезность…
А мальчишка, похожий на Черномора, но только с отрезанной бородой, прыгал передо мною на аршин над панелью и торопливо рассказывал хриплым голосом:
У Калуцкой заставы
жил разбойник и вор – Камаров!
Я закрыл глаза, чтобы его не видеть, и стал говорить:
– Предположим, так. Начало: жара, и я иду, и вот мальчишка. Прыгает. Беспризорный. И вдруг выходит из-за угла заведующий детдомом. Светлая личность. Описать его. Ну, предположим, такой: молодой, голубые глаза. Бритый? Ну, скажем, бритый. Или с маленькой бородкой. Баритон. И говорит: «Мальчик, мальчик». А что дальше? «Мальчик, мальчик, ах, мальчик, мальчик…» «И в фартуке», – вдруг сказали тяжелые мозги под фуражкой. «Кто в фартуке?» – спросил я у мозгов удивленно. – «Да этот, твой детдом».
«Дураки», – ответил я мозгам.
«Ты сам дурак. Бесталанный, – ответили мне мозги, – посмотрим, что ты будешь жрать сегодня, если ты сей же час не сочинишь рассказ. Графоман!»
«Не в фартуке, а в халате…»
«Почему он в халате? Ответь, кретин», – спросили мозги.
«Ну, предположим, что он только что работал, например, делал перевязку ноги больной девочке и вышел купить папирос „Трест”. Тут же можно описать моссельпромщицу. И вот он говорит:
– Мальчик, мальчик… – А сказавши это (я потом присочиню, что он сказал), берет мальчика за руку и ведет в детдом. И вот Петька (мальчика Петькой назовем, такие замерзающие на жаре мальчики всегда Петьки бывают) уже в детдоме, уже не рассказывает про Комарова, а читает букварь. Щеки у него толстые, и назвать рассказ: „Петька спасен”. В журналах любят такие заглавия».
«Па-аршивенький рассказ, – весело бухнуло под фуражкой, – и тем более, что мы где-то уже это читали!»
– Молчать, я погибаю! – приказал я мозгам и открыл глаза.
Передо мною не было адмирала и Черномора, и не было моих часов в кармане брюк.
Я пересек улицу и подошел к милиционеру, высоко поднявшему жезл.
– У меня часы украли сейчас, – сказал я.
– Кто? – спросил он.
– Не знаю, – ответил я.
– Ну, тогда пропали, – сказал милиционер.
От таких его слов мне захотелось сельтерской воды.
– Сколько стоит один стакан сельтерской? – спросил я в будочке у женщины.
– 10 копеек, – ответила она.
Спросил я ее нарочно, чтобы знать, жалеть ли мне выброшенные 9 копеек. И развеселился и немного оживился при мысли, что жалеть не следует.
«Предположим – милиционер. И вот подходит к нему гражданин…»
«Нуте-с?» – осведомились мозги.
«Н-да, и говорит: „Часы у меня свистнули”. А милиционер выхватывает револьвер и кричит: „Стой!! Ты украл, подлец”. Свистит. Все бегут. Ловят вора-рецидивиста. Кто-то падает. Стрельба».
«Все?» – спросили желтые толстяки, распухшие от жары в голове.
«Все».
«Замечательно, прямо-таки гениально, – рассмеялась голова и стала стучать, как часы, – но только этот рассказ не примут, потому что в нем нет идеологии. Все это, т. е. кричать, выхватывать револьвер, свистеть и бежать, мог и старорежимный городовой. Нес-па[3], товарищ Бенвенуто Челлини».
Дело в том, что мой псевдоним – Бенвенуто Челлини. Я придумал его пять дней тому назад в такую же жару. И он страшно понравился почему-то всем кассирам в редакции. Все они пометили: «Бенвенуто Челлини» в книгах авансов рядом с моей фамилией. 5 червонцев, например, за Б. Челлини.
«Или так: извозчик № 2579. И седок забыл портфель с важными бумагами из Сахаротреста. И честный извозчик доставил портфель в Сахаротрест, и сахарная промышленность поднялась, а сознательного извозчика наградили».
«Мы этого извозчика помним, – сказали, остервенясь, воспаленные мозги, – еще по приложениям к марксовской „Ниве”. Раз пять мы его там встречали, набранного то петитом, то корпусом, только седок служил тогда не в Сахаротресте, а в Министерстве внутренних дел. Умолкни! Вот и редакция. Посмотрим, что ты будешь говорить. Где рассказик?..»
По шаткой лестнице я вошел в редакцию с развязным видом и громко напевая:
И за Сеню я!
За кирпичики
Полюбила кирпичный завод.
В редакции, зеленея от жары в тесной комнате, сидел заведующий редакцией, сам редактор, секретарь и еще двое праздношатающихся. В деревянном окне, как в зоологическом саду, торчал птичий нос кассира.
– Кирпичики кирпичиками, – сказал заведующий, – а вот где обещанный рассказ?
– Представьте, какой гротеск, – сказал я, улыбаясь весело, – у меня сейчас часы украли на улице.
Все промолчали.
– Вы мне обещали сегодня дать денег, – сказал я и вдруг в зеркале увидал, что я похож на пса под трамваем.
– Нету денег, – сухо ответил заведующий, и по лицам я увидал, что деньги есть.
– У меня есть план рассказа. Вот чудак вы, – заговорил я тенором, – я в понедельник его принесу к половине второго.
– Какой план рассказа?
– Хм… В одном доме жил священник…
Все заинтересовались. Праздношатающиеся подняли головы.
– Ну?
– И умер.
– Юмористический? – спросил редактор, сдвигая брови.
– Юмористический, – ответил я, утопая.
– У нас уже есть юмористика. На три номера. Сидоров написал, – сказал редактор. – Дайте что-нибудь авантюрное.
– Есть, – ответил я быстро, – есть, есть, как же!
– Расскажите план, – сказал, смягчаясь, заведующий.
– Кхе… Один нэпман поехал в Крым…
– Дальше-с!
Я нажал на больные мозги так, что из них закапал сок, и вымолвил:
– Ну и у него украли бандиты чемодан.
– На сколько строк это?
– Строк на триста. А впрочем, можно и… меньше. Или больше.
– Напишите расписку на 20 рублей, Бенвенуто, – сказал заведующий, – но только принесите рассказ, я вас серьезно прошу.
Я сел писать расписку с наслаждением. Но мозги никакого участия ни в чем не принимали. Теперь они были маленькие, съежившиеся, покрытые вместо извилин черными запекшимися щелями. Умерли.
Кассир было запротестовал. Я слышал его резкий скворешный голос:
– Не дам я вашему Чинизелли ничего. Он и так перебрал уже 60 целковых.
– Дайте, дайте, – приказал заведующий.
И кассир с ненавистью выдал мне один хрустящий и блестящий червонец, а другой темный, с трещиной посередине.
Через 10 минут я сидел под пальмами в тени Филиппова, укрывшись от взоров света. Передо мной поставили толстую кружку пива. «Сделаем опыт, – говорил я кружке, – если они не оживут после пива, – значит, конец. Они померли – мои мозги, вследствие писания рассказов, и больше не проснутся. Если так, я проем 20 рублей и умру. Посмотрим, как они с меня, покойничка, получат обратно аванс…»
Эта мысль меня насмешила, я сделал глоток. Потом другой. При третьем глотке живая сила вдруг закопошилась в висках, жилы набухли, и съежившиеся желтки расправились в костяном ящике.
«Живы?» – спросил я.
«Живы», – ответили они шепотом.
«Ну, теперь сочиняйте рассказ!»
В это время подошел ко мне хромой с перочинными ножиками. Я купил
