— Ты говоришь как князь, Арвелег сын Аргелеба, — грустно и тихо сказал Эйнор. — Я же могу говорить лишь как нуменорец. И у нас не принято мерить цену души. Даже одной, потому что она…
— …бесценна, — закончил Арвелег и тоже опустил голову. — Прости меня, Эйнор сын Иолфа. Ты прав. Я ошибся.
* * *
Юноша и девушка лежали под яблоней.
На них падали светящиеся в темноте белые лепестки.
Глава 14,
в которой оруженосцы терзают славный город Форност, но в конце концов всё-таки его покидают вместе с рыцарем
Оруженосцев Эйнор обнаружил в непотребном состоянии.
Фередир сидел внизу вместе с музыкантами, они пили эль (музыканты — явно не на свои) и вместе горланили такое, что… в общем, Эйнор и задерживаться не стал, благо Фередир сидел спиной и дирижировал кружкой.
Но этот хотя бы был на ногах. А Гарав обнаружился спящим, хотя было уже к полудню. Он валялся на животе поверх покрывала — наискось кровати — в нижних коротких штанах, обнимал обтолканную кулаками подушку и во сне улыбался так, что Эйнору стало искренне завидно. Плечи мальчишки были в сочных засосах, приоткрытые губы распухли, а спину украшали засохшие параллельные царапины.
— Мда. — Эйнор громыхнул мечом о кровать.
— Мммммм… — промурчал, чуть пошевелившись, Гарав, перевалился на спину, раскинул руки (грудь у него тоже была в синевато-жёлтых пятнах) и открыл глаза — явно через силу. — Я сейчас… встану… — Но тут же, сообразив, кто перед ним, попытался не встать — вскочить. Конечно, его повело, и он плюхнулся обратно с искренне удивлённым выражением на лице. Эйнор понял, что мальчишка выжат, как виноград прессом. И спокойно спросил, раздёргивая пояс:
— Понравилось?
Гарав начал краснеть интересно — из района живота. Эйнор, продолжая раздеваться и позёвывая, с любопытством наблюдал за процессом. Потом, когда наконец уши Гарава зажглись, как сигнальные маяки на побережье, сказал без подначки:
— Прими совет. В ходе соития женщина берёт. Берёт много. И становится только сильней — такова её природа. — Гарав опустил голову и поставил ногу на ногу. — А мужчина отдаёт. Это приятно, но мужчину это здорово ослабляет. И он вполне может довести себя до того, что не сумеет сесть в седло. Поэтому не выкладывайся так, словно сражаешься за княжеский… — голос Эйнора чуть дрогнул, — …княжеский трон. По крайней мере — не в походах… Оденься, приведи себя в порядок, принеси мне вина и рыбы. Я жутко устал, хочу есть и поспать. И скажи Фередиру внизу, чтобы он перестал поить музыкантов.
— Да, конечно, я сейчас… — Гарав встал — быстро, но теперь уже осторожно. Замялся и признался: — У меня это было первый… — шумный глоток, — …раз.
— У всех когда-то бывает в первый раз, — равнодушно сказал Эйнор, швыряя рядом с кроватью сапоги. — Я рад, что тебе понравилось. Пока вы свободны, часов на шесть. Когда высплюсь — займёмся тренировкой, а к вечеру — как захотите…
…Если честно, Гарав боялся увидеть Тазар, а ещё больше — её отца. Но их внизу не было, зато был Фередир. Он уже не пел, а болтал в дверях с какой-то девицей, но на Гарава оглянулся, когда тот дёрнул его за плечо, без обиды:
— А, встал?
— Ты куда смотрел?! — прошипел Гарав. — Эйнор пришёл!
— Ой! — Фередир округлил глаза. — Наверное, за спиной прошёл… прости… Злится?!
— Приказал вина и рыбы, говорит, что будет спать.
— Слушай… — Фередир замялся. — Отнеси ты. Он наверняка видел, как я тут пел… ой-ой…
— Я и отнесу, — Гарав махнул рукой. — Не бойся. Я просто так — предупредить. Он, кстати, сказал, что мы часов на шесть свободны.
Тазар оказалась на кухне, куда Гарав заглянул за рыбой. Она кивнула, услышав заказ, и Гарав тут же прижал её в углу. Девчонка засмеялась:
— Рыба сгорит. Угомонись. Вечером встретимся, потерпи…
— Угу. — Гарав всё-таки поймал губами её губы. Было немного стыдно. Он ощущал, что не любит Тазар. Просто… в общем, попахивало чем-то нехорошим. Но в конце концов, она сама-то не протестовала, наоборот… В этих мыслях мальчишка благополучно запутался и, махнув на них рукой, отволок Эйнору жареного карпа и кружку белого вина — не красного, как вчера.
Эйнор, сидя на кровати, читал какой-то свиток, хлопнул рядом по постели — Гарав опустил поднос и, подумав, поставил как следует валяющиеся сапоги рыцаря, потом уложил брошенную как попало куртку. Прислушался к себе — не противно прислуживать? И понял: нет, не противно. Просто потому, что… не противно, и всё.
— Иди. — Эйнор поднял глаза. — Деньги вчера не все потратил?
— Нет, пяток медяков, — вспомнил Гарав. — Больше ничего?
— Ничего, — улыбнулся Эйнор, сворачивая свиток. — Шесть часов меня не беспокоить…
…Перепоясываясь на ходу, Гарав вышел на улицу. Фередира нигде не было — не обнаружилось его даже на конюшне, и Гарав, погладив по холке Хсана и проверив кормушку и поилку, усмехнулся: «Предатель, блин». Но потом подумал, что это, может, и к лучшему. Вдруг захотелось посмотреть Форност самому, одному — и просто так, как посмотрится. Чтобы никто ничего не объяснял и не говорил вообще.
Мальчишка поправил пояс, пригладил волосы и решительно пошёл по улице — куда глаза глядят…
…Большим недостатком Форноста оказалось наличие в городе коней. Серьёзно. Кони неромантично и безо всякого уважения гадили где ни попадя. Раньше об этой стороне средневекового быта Гарав как-то не задумывался.
Но это, пожалуй, был единственный недостаток. В остальном город подтвердил вчерашнее своё о нём впечатление — он был красив и исполнен собственного достоинства. Даже на рынке — рынок раскинулся по площади у подножья одного из холмов и по окрестным улочкам — это достоинство ощущалось. Если, конечно, не подходить к лавкам харадримцев. Оттуда одуряющее пахло пряностями и духами, там были самые цветастые ткани и самые роскошные навесы и вывески. Конечно, против такого не могло устоять огромное количество женщин и девушек. Но Гараву не нравились ни внешний вид харадримцев, ни их крикливая напористость — они только что не хватали покупателей за рукава и явно ловили кайф от купли-продажи. Гарав же (и Пашка) никогда не понимал людей, получающих удовольствие от процесса торговли. Торговать и торговаться он не умел. И кстати, видел, что большинство местных мужчин смотрят на харадримцев с тем же высокомерным презрением.
Задержался мальчишка только у оружейной лавки, в которой торговец расхваливал сабли и ятаганы. По клинкам струился знаменитый дамасский (интересно, как его тут называют?) узор, рукояти и ножны были щедро усыпаны камнями и выложены драгоценными металлами. Язык у торговца был подвешен неплохо, его слушали с интересом, а харадримец тем временем — кстати, ловко играя саблей — стал расхваливать «несравненный клинок, который разрубит любую сталь, как жалкую веточку».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
