Иван поначалу думал, что она лишь картинки рассматривает в его Плутархе, хотел было ей запретить. Ан нет, Лиза водила пальцем по строчкам. Буки и веди не поддавались, но она и в этом была упорна: бубнила под нос непонятные слова, словно молитву какую читала, а при случае просила своего Ванюшу разъяснить, что непонятно. И хотя тот в последнее время был очень занят, все же нет-нет да усаживался рядом с воспитанницей, чтобы рассказать ей про древних героев, про обычаи греко-римского мира. Лиза слушала внимательно, иногда тыкала в картинку и спрашивала:
– Это и есть Юлий Цезарь? А чего он смотрит так грозно?
Плутарх, конечно, допускал вольности в пересказе источников, поскольку считал себя скорее биографом, чем историком, но как точен был набросанный его рукой портрет. Как верно подобраны факты, чтобы ясно дать понять читателю, что каждое деяние человеческое должно порождать добродетель. Не зря еще при жизни он приобрел славу великого воспитателя.
А вот Иван был воспитателем крайне неловким. Как бы он вообще справлялся с девчушкой, если бы не Егорка? Тот оказался мужиком смекалистым и домовитым. Как-то раз ввечеру завел с барином разговор. Нехорошо, мол: Лизавета, оно конечно, простого звания, не гнушается никакой работой, а все же живет в господском доме, воспитывается как барышня. А одежа у нее сплошь крестьянская, стыда не оберешься перед соседями.
На следующее утро Самойлов вызвал для Лизы портного. Любезный немец прибыл минута в минуту и проследовал за заказчиком вверх по лестнице. В столь ранний час они застали Лизину комнату убранной. Юная хозяйка, причесанная и одетая, сидела у окна с книгой в руках.
Услышав скрип открываемой двери, Лиза оглянулась. Ванюша вошел в комнату не один и вел себя как-то странно, словно неловко ему было за суетливого незнакомца. Девчушка захлопнула том – нечего чужим глазам на их с Ванюшей секрет глядеть. Тем более что не понравился ей нежданный гость. Вел себя бесцеремонно, лыбился при каждом слове.
– Вот эту девочку одеть надлежит, – произнес Иван, смущаясь.
Портной зацокал языком от восторга и залепетал на смеси русского и немецкого:
– Оденем, mein Herr, уж не извольте беспокоиться!
Лизе тоже передалось Иваново напряжение, она исподлобья оглядывала портного, пока тот деловито ставил кресло на середину комнаты. Закончив приготовления, он все так же бесцеремонно похлопал ладонью по мягкому сиденью и воскликнул:
– Бите, майне фройлен!
Девочка посмотрела на Ванюшу, он одобрительно кивнул и указал на кресло. Лиза села, но немец почему-то рассмеялся.
– Найн! – взял он ее под локоть. – Не сидеть, ауш-тейн бите!
Лиза, все более недоумевая, к чему ей это, забралась на сиденье и свысока взглянула на взрослых. Портной взял веревочку с черными отметинами, обозначавшими дюймы, и приложил к Лизиному плечу.
Ванюша молвил сконфуженно:
– Ну, негоже тебе крестьянкой ходить, чай не деревня здесь. Он сошьет тебе одежку для города.
Портной продолжал ловко снимать мерки, но тут в комнату заглянул Егорка:
– Ваша милость…
Иван вышел, но дверь оставил приоткрытой:
– Ваша милость, беда! – зашептал денщик.
– Что случилось?
– Молодая барышня слегла! – выпалил Егорка. – У Фирсановых сначала за лекарем посылали, а потом и вовсе за священником.
– Что с ней?! – вскричал Иван.
– Слуги говорят, животом мается.
– Черт! Неужто и ее отравила?! – Он ни за что не простит себе, что послушал Ушакова…
Звук пощечины и голос немца прервал горестные мысли:
– Майн гот! Ду ист… – донеслось из-за двери. Портной просто лопнул от возмущения, как увидел Ивана: – Mein Herr! – он приложил ладонь к покрасневшей щеке. – Она как дикий зверь мне не давать работать! Так невозможно!
Ну вот еще этого недоставало! Не до Лизиных капризов сейчас, бежать надобно, а то ведь так можно и не успеть.
– Разберитесь меж собой сами!.. – Иван схватил кафтан, треуголку со шпагой и ринулся к выходу.
– Так, может, я лошадку запрягу?.. – начал было Егор.
– Так добегу, – перемахивая через ступени и на ходу одеваясь, крикнул Иван.
Егорка оценил скорость и подумал, что так оно, конечно, вернее, а то пока то да се с лошадьми. Денщик вернулся в комнату, где немец все демонстрировал урон, что нанесла ему Лизавета: держался за щеку и возмущенно пыхтел. Егору как-то неудобно стало перед иноземцем:
– Ну зачем же ты его по мордам-то? – укорил он своенравную девчонку.
Лиза, вставив руки в боки, ну точно как Пелагея, когда бывала недовольна, воскликнула:
– Знаю я вашего брата, будет он мне тут грудь мерить!
Вот упрямая! Егорке насилу удалось уговорить ее потерпеть чуть-чуть, ведь для ее же блага барин старается. Лишь апелляция к Ванюше заставила Лизу, скрепив сердце, дождаться, пока портной закончит работу.
Самойлов бежал по улице, не чуя под собой ног. Как мог он не предотвратить душегубства?! Знать, что злодейство может свершиться в любую минуту, и спокойно ждать, чтобы уличить виновную! Разве это по-божески?! Конечно, есть интересы следствия, но человеческая душа неужели не дороже любых интересов? Он чуть не сбил с ног пирожника, но даже не остановился, а припустил еще быстрее. «Только бы успеть! – твердил он себе. – Только бы успеть!» Уже у ворот Фирсановых он столкнулся с давешним лекарем из аптеки.
– Что с барышней? – с трудом переводя дух, спросил Иван.
Лекарь покачал головой:
– Ох, ваша милость, плоха барышня!
– Неужто отходит? – самые страшные предчувствия начинали сбываться.
– Ну, положим, не отходит, но в лихорадке лежит, – успокоил его аптекарь.
– Значит, жива еще? – с надеждой спросил Иван.
– Жива пока, – вздохнул лекарь и поспешил прочь, его ждали лавка и покупатели.
Самойлов бросился в дом, раскидав слуг у дверей. Анфилада казалась ему бесконечной, возникающие то и дело лакеи преграждали путь к нужной комнате. А какая из них нужная? Иван заглянул в одну, другую, третью. И наконец увидел Феклу. Полог кровати почти скрывал ее, но бледность на лице выдавала недуг. Девушка услышала шум, подняла голову от книги и увидела знакомого офицера, расталкивающего слуг.
– Это вы? – слабым голосом выразила она удивление.
– Да. Вы сегодня что-нибудь пили? – приступил Иван к делу.
– Только фруктовую воду.
– Кто вам ее принес?
– Мачеха, – Фекла недоуменно смотрела на гостя. – Мне нездоровилось ночью, она сама принесла мне питье. У нее комната рядом.
Злодейка словно подслушивала весь их разговор – именно на этих самых словах и вошла! Распахнула двери из смежной комнаты и величаво возникла на пороге. Все тот же холодный взор, гордая осанка и низкий бархатный голос:
– Чем я опять обязана вашему визиту, сударь? – поинтересовалась вдова.
Самойлов выпрямился, как при вынесении приговора:
– Сударыня, вы обвиняетесь в убийстве через отравление и покушении на оное.
Притворный смех в ответ и ни тени смущения:
– Как интересно. И кого же я убила?
– Вашего супруга! – выпалил Иван.
Ну коли она хочет, чтобы это известие стало достоянием домашних, почему бы и не назвать все своими именами? Но в ту же секунду Иван пожалел о сказанном: по бледному лицу Феклы пробежала тень страдания.
– Помилуй боже! – все так же театрально воскликнула вдова и села в мягкие кресла у изголовья кровати. – Вы сами привезли мне письмо, в котором сказано, что он отправляется по важным государственным делам.
Но офицер оказался упорен в своих обвинениях:
– Все вы прекрасно знаете! А сегодня ночью пытались отравить и вашу падчерицу!
Барышня взглянула на мачеху, потом снова на Самойлова.
Анна Михайловна начинала гневаться:
– То есть я – убийца?! Может, у вас и предписание имеется? – повысила она голос.
Офицер на мгновение растерялся:
– Нет, – а потом решительно добавил: – но оно у меня будет!..
Анна Михайловна, не в силах более терпеть напраслины, взяла колокольчик и позвонила. Тут же два рослых детины возникли по обе стороны от Самойлова. Фирсанова все свое возмущение вложила в приказ:
– Господина этого проводите вниз и в дом больше не пускайте! Он, видимо, повредился рассудком!
Лакеи попытались взять Самойлова под локти, но он ударил их по рукам и крикнул:
– Я вернусь! – У самых дверей он оглянулся: опасно было оставлять бедняжку наедине с этой страшной женщиной, способной на все ради денег. Сказанные напоследок слова его отозвались зловещим эхом в просторной комнате: – И молите бога, чтобы с вашей падчерицей ничего не случилось!
Лишь только дверь за Иваном закрылась, мизансцена тут же изменилась. Гнев слетел с лица Анны Михайловны, она рассмеялась теперь от души, падчерица тоже, словно и не было у нее лихорадки, подхватила веселье.
– По-моему, он – дурак! – Фекла вылезла из-под одеяла и села на кровати.
Фирсанова перестала улыбаться и в задумчивости произнесла:
