Читаем без скачивания Клеймо дьявола - Серно Вольф

— Снова боли? — участливо спросил он.

— Нет, терпимо.

— В чем же дело? А… — На тюфяке возле ее головы он увидел пучки белокурых волос, последних, которые у нее еще оставались. Вот, значит, в чем причина ее горести. Он собрал пряди и сказал нарочито бодро: — Я их приложу к другим и сохраню.

Она вытерла глаза рукой:

— Зачем?

— На тот случай, если волосы не отрастут. Тогда сделаем парик, и никто не заметит, что у тебя лысая голова. Но, поверь мне, они отрастут обязательно.

— А мои зубы? — простонала она.

— Зубы? Дай-ка посмотрю. — Он взял масляную лампу, велел ей открыть рот и посветил. Трогая верхние и нижние зубы, он бормотал: — Да, что поделаешь, сифилис берет свою дань. Три нижних резца качаются. Придется их вытащить. Не бойся, крови не будет. Знаю, не слишком приятно терять зубы, но это ведь не верхние, которые видны при улыбке, и не коренные, необходимые для пережевывания пищи…

Так уговаривая ее, он вынул большим и указательным пальцами расшатанные зубы. Сделать это было непросто, и он поразился терпению Фреи.

— Их я тоже сохраню. Больно было?

— Нет.

— Теперь лучше себя чувствуешь?

— Да.

— Есть вещи пострашнее выпавших зубов. Когда я лечился от сифилиса, потерял целых двенадцать. А так как еще раньше лишился изрядного количества, у меня в конечном итоге остались только верхние резцы, два глазных зуба и три коренных. Немного, но жевать можно.

Лапидиус растянул губы, чтобы Фрея увидела остатки былой роскоши. Прежде он этого никогда не делал, напротив, следил за тем, чтобы улыбаться нешироко и ни в коем случае не смеяться. Сегодня же он решил сделать исключение. Нарочно оскалившись, он скорчил такую комичную гримасу, что Фрея, несмотря на дурное расположение духа, хихикнула.

Лапидиус порадовался:

— Еще никогда не видел, как ты смеешься.

Она захихикала снова, позабыв на минуту о болях, горе и страдании:

— Сделай такую рожу еще раз!

Он поспешил исполнить ее просьбу, даже не заметив, что она впервые сказала ему «ты». И снова его гримаса вызвала смех.

— Говорят, смеяться полезно. Надо было давно тебя рассмешить, тогда и лечение пошло бы лучше.

— Знала я одного человека, умевшего корчить такие смешные рожи. Три месяца он бродил по дорогам со мной и моей мамой.

— Правда? Расскажи.

— Можно мне воды?

— Конечно. Сейчас принесу и ивовый отвар тоже.

Он быстренько сбегал в кухню, налил две кружки, не обращая внимания на Мартовы причитания о жарком, вернулся назад и заботливо напоил Фрею тем и другим.

— Так кого ты знала, кто умел гримасничать, как я, и четверть года путешествовал с вами? — вернулся он к разговору.

— Гансом его звали. Он был мил со мной, но под конец только и глядел, как бы чего стащить. Ну и ладно, зато он был такой же смешной, как ты… ой-ёй, прости, я не хотела… то есть простите…

Лапидиус махнул рукой. Его сердце подпрыгнуло от радости. Что с того, пусть Фрея «тыкнула» ему! Главное, она раскрепостилась и снова стала сама собой, юной жизнерадостной девушкой.

— Ничего, можешь спокойно говорить мне «ты», мы же с тобой что-то вроде… э… в одной связке против зла, правда? Так, значит, Ганс был такой же смешной, как ты сказала? А что он у вас украл?

— Да все деньги, больше полутора талеров. В тридцать пятом это было. Мама тогда была повитухой и травницей. Она всегда говорила: «Дьявол имеет много обличий. Когда и не думаешь, что он здесь, а он тут как тут». В Гансе он тоже был. Это-то она знала с первого дня. Только потом забыла.

— Для вас это, наверное, была большая потеря?

— Еще какая! Но с этим приходится считаться, когда тащишься из конца в конец земли. Только не знаешь, когда это случится. Мама тогда недолго убивалась, в тот же вечер приняла дитя, пришедшее в этот мир. В Штассфурте это было, восточнее Гарца. Дела у нас всегда шли с переменным успехом, правда, чтобы долго хорошо, никогда не бывало. Мама была лучшей повитухой из всех, кого я знала. Только в любой деревне есть мудрая бабка, которая занимается этим, поэтому и приходилось торговать лекарственными травами. «Травок не счесть, на все есть: могут дать ребеночка, могут от него и избавить», — говаривала она. Только травами она занялась позже, когда уже появилась я.

— Фрея — необычное имя, — заметил Лапидиус.

— Ага, так и есть. Это Эрик придумал.

— Эрик?

— Да. Мама рассказывала, в двадцать шестом в Хальберштадт прибыл один торговец. У него была собственная охрана, в ней-то и служил Эрик. В Хальберштадте они с мамой познакомились. Эрик был шведом. Такой высокий широкоплечий блондин. Мама в него сразу влюбилась. Только не долго это длилось, всего дня три, а потом купец поехал дальше, и Эрик, конечно, с ним. Через месяц мама заметила, что носит меня под сердцем. Само собой, уж ей-то не трудно было избавиться от плода, да теми же ягодами можжевельника. Только она не захотела, потому что все еще любила Эрика. Так вот я и появилась на свет.

— И как же Эрик связан с твоим именем?

Лапидиус заметил, что в кружке осталось еще немного колодезной воды, и дал Фрее попить.

Она с наслаждением выцедила последние капли.

— Мама еще раз встретилась с Эриком. В Брауншвейге это было. Мне уж исполнилось полгода. Эрик, говорила мама, так тогда обрадовался и спросил, как она меня назвала. Мама говорит: «Фрауке». Он расхохотался: «Насколько я выучил ваш язык, это значит «маленькая женщина»? Нет, такое имя моей дочери не годится! Пусть ее зовут Фрея. На скандинавском это «госпожа, властительница», вот такое имя ей подходит!»

— Так вот как ты получила свое имя.

— Да, а когда мама, бедняжка, умерла, и мне пришлось одной толкать тележку, каких только имен мне не давали! И «властительница травок», и «госпожа дорог», и «повелительница ведьм».

Лапидиус насторожился:

— И такое прозвище было?

— Да, каких только не было! А это потому, что я еще продавала «эликсир молодости» и говорила, что он настоян на волшебных травах. По правде говоря, там всего-то шафран, мирра, алоэ, манна да корень горечавки — все по рецепту моей мамы.

— Хм, — Лапидиус уже не слушал. Он все еще обдумывал последнее прозвище.

— Видимо, имя «повелительница ведьм» кто-то принял слишком буквально, — пробормотал он. — Возможно, именно поэтому клеветники выбрали тебя.

— Возможно, — сказала Фрея, во время всего разговора благостно вытянувшись на боку с закрытыми глазами.

— Да, да.

Какое-то время оба были погружены в собственные мысли. Под конец Лапидиус промолвил:

— Смешное совпадение, но я родом из Брауншвейга. Мой отец был бакалейщиком и тоже торговал пряностями. У него была контора на Бургплатц и многочисленные торговые связи по всему миру. Его единственной страстью были деньги. Их ему никогда не было лишку. А самой большой заботой была мысль о будущем наследнике, потому что трое моих братьев умерли еще в детском возрасте.

— О, мне так жаль… — голос Фреи звучал немного сонно.

— Поэтому все его внимание было обращено ко мне. На меня он возлагал все свои надежды. Я должен был продолжить его дело. В этом заключалась только одна маленькая закавыка: я не имел ни малейшего желания идти по его стопам. Даже представить себе было невозможно, что я буду изо дня в день служить Мамону. Так я ему и сказал. С тех пор в доме воцарился настоящий ад. Дня не проходило, чтобы отец меня не попрекал, а мать не плакала бы. Чтобы как-то поддержать мир в Доме, я согласился пойти к одному купцу, другу семьи, в обучение. Работа у него была для меня бичом, потому что я грезил о науке. Я хотел заниматься астрологией и философией, а не банками и бухгалтерией. Тем не менее я закончил учебу с успехом и под конец снова вернулся в родительский дом в Брауншвейге.

Лапидиус прервал свои излияния и посмотрел на Фрею. Ее глаза все еще были закрыты, и он спросил себя, не заснула ли она. Хотя, в любом случае, исповедь приносила ему облегчение. Еще никогда и никому он не рассказывал столько о себе.