каждом городе Марса?
Впрочем, размышлять об этом мне было уже недосуг: кузов наполнился, и грузовик двинулся размеренным ходом на окраину города. Нас высадили возле большого здания и ввели внутрь. Рабы приготовили пищу, и я вместе с другими подкрепился тем, что поставили передо мной. Позже нас перегнали в один из немногих сохранившихся домов-спален и распределили по гамакам. Я провел ночь, стиснутый со всех сторон: меня поместили в один гамак с четырьмя марсианами мужского пола.
3
Последовал долгий промежуток времени (настолько тягостный, что я насилу заставляю себя писать о нем), когда меня причислили к одной из рабочих команд, призванных восстанавливать поврежденные улицы и дома. Дел было невпроворот, а население еще поредело, и конца дням, которые я вынужденно проводил подобным образом, в обозримом будущем не предвиделось.
О побеге нечего было и думать. Чудовища стерегли нас денно и нощно; мнимые городские свободы, которые позволили нам с Амелией безмятежно наблюдать за местной жизнью, отошли в область предания. Населенной оставалась теперь лишь крошечная часть территории города, и эту часть не только патрулировали экипажи, но и охраняли наблюдательные башни – все, что не погибли в схватке. Наверху башен также засели чудовища, по-видимому, способные часами торчать в задранных к небу кабинах, сохраняя полную неподвижность.
В город пригнали большое число рабов, которым, естественно, поручали самые обременительные и удручающие задания. Но и на мою долю выпало немало тяжкой работы.
В определенном смысле я даже радовался тому, что труд поглощает все мои силы: это помогало мне не думать слишком уж неотступно об участи Амелии. Я поневоле желал ей смерти – настолько невыносимо было думать об опасностях, которым она подвергалась, если оставалась живой во власти этих кошмарных существ. Вместе с тем я не разрешал себе ни на минуту поверить в то, что она умерла. Она должна была выжить – ведь она была опорой и оправданием моего собственного существования. Амелия занимала мои думы, какие бы события ни разворачивались вокруг, а по ночам я лежал без сна, осыпая себя упреками и отыскивая за собой неисчислимые вины. Я так любил ее, так страдал, что буквально не проходило ночи, когда бы я не рыдал в своем гамаке.
Слабым утешением было сознавать, что марсиане терпят равные со мной лишения; не утешало меня и то, что я наконец понял причину их вечной скорби.
4
Вскоре я потерял счет дням, и все-таки ручаюсь: минуло не менее шести земных месяцев, прежде чем в моих обстоятельствах произошла драматическая перемена. Но однажды без всякого предупреждения меня и еще десяток мужчин и женщин вдруг отделили от остальных и погнали из города. Нас по обыкновению сопровождал управляемый чудовищем экипаж.
Поначалу я думал, что нас гонят в одну из промышленных зон, однако, покинув защитный купол, мы вскоре направились на юг и перешли по мосту через канал. Спустя некоторое время впереди замаячило задранное вверх дуло снежной пушки.
Очевидно, она избежала повреждений в день вооруженного столкновения – или ее успели основательно починить, – только вокруг пушки кипела такая же напряженная работа, как и тогда, когда мы с Амелией разглядывали ее в первый раз. Сердце у меня оборвалось: мне отнюдь не улыбалась перспектива гнуть спину в разреженной атмосфере вне города. И хотя я не был единственным, кто тяжело дышал на марше, однако урожденные марсиане могли все же, по-видимому, приноровиться к труду на вольном воздухе лучше меня. Даже ридикюль Амелии, который я таскал за собой повсюду, здесь стал для меня тяжкой обузой.
Нас подогнали вплотную к другим работающим, то есть к самому пушечному жерлу. К этой минуте я оказался на грани обморока – так трудно было дышать. Когда мы наконец остановились, я убедился, что не одинок в своих муках: все, не сговариваясь, бессильно опустились на грунт. Я поступил так же, пытаясь унять бешеные удары сердца.
Я до такой степени был поглощен своими невзгодами, что совершенно не приглядывался к окружающему. В сознании запечатлелось лишь огромное черное жерло, зияющее в каких-нибудь двадцати ярдах, да обступившая нас толпа рабов. Больше я ничего не видел и не слышал.
А между тем неподалеку остановились два горожанина и принялись рассматривать нас с известным любопытством. Осознав это, я в свою очередь ответил им пристальным взглядом и понял, что они во многих отношениях отличаются от всех, кого мне довелось встречать на этой планете. Во-первых, они держались на редкость авторитетно, а во-вторых, резко выделялись среди остальных необычной одеждой – черными туниками, скроенными почти на военный манер.
Вероятно, мой испытующий взгляд привлек ко мне излишнее внимание – оба марсианина без промедления приблизились ко мне и что-то сказали. Продолжая разыгрывать роль немого, я в ответ тупо вытаращил глаза. Большим терпением они не отличались: один тут же протянул руку и рывком поднял меня на ноги. Затем меня оттолкнули в сторону, где особняком стояли трое рабов. Подойдя к основной массе рабочих, обладатели черных туник вытащили из толпы молодую рабыню и заставили ее присоединиться к нашей группе.
С нарастающим беспокойством я отметил, что наша пятерка стала центром всеобщего внимания. Многие марсиане так и сверлили нас глазами, но едва двое в черном вновь приблизились к нам, остальные мигом отвернулись, предоставив нас нашей собственной судьбе, какова бы она ни была.
Прозвучал приказ, и рабы покорно побрели прочь от своих товарищей. Я последовал за ними, все еще силясь ничем не проявить своего отличия от марсиан. Нас подвели к машине, которая сперва показалась мне экипажем исполинских размеров. Впрочем, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это не одна, а две машины, соединенные воедино.
Обе машины имели цилиндрическую форму. Бо́льшая из них представляла собой самое причудливое устройство из всех, какие мне только довелось видеть на Марсе. Длина ее достигала, пожалуй, футов шестидесяти, диаметр – примерно двадцати футов, вернее, он нигде не превышал двадцати футов, вписываясь в цилиндр такого диаметра. У основания машины во множестве располагались пучки механических ног, но в целом ее поверхность была гладкой, если не считать нескольких пробитых в корпусе отверстий, из которых временами сочилась вода. От дальнего конца машины отходила гибкая труба, которая бежала по пустыне вплоть до берега канала, кое-где образуя кольца и петли.
Меньшую из двух машин описать гораздо легче: любой землянин опознал бы ее без труда. Мне она показалась такой знакомой, что сердце вновь неистово запрыгало в груди: это был снаряд, предназначенный для стрельбы! Гладкий цилиндр с одной стороны заканчивался коническим, заостренным носом. Сходство с артиллерийским снарядом было поразительным – с той только разницей, что на Земле никогда не изготавливали снарядов такого калибра. Из конца в конец марсианский снаряд
