Еще меня поразило, что среди пленников находились только асьендеро с женой; я не заметил ни одного человека из увиденных мною во время краткого пребывания на асиенде, прежде всего — напыщенного мажордома «сеньора Адольфо». Все они наверняка были убиты, и, видимо, по той же самой причине, которую я пока еще не знал.
Грабеж продолжался почти до обеда; потом пригнали скот. Стада собирали к северо-западу от асиенды на обширной площади, где столпилось много индейцев. Потом стали собирать тела убитых пастухов. Их снесли в дом, чтобы сжечь вместе с ним. Вскоре вверх поплыли клубы дыма, сначала от главного здания, потом и от маленьких домишек во дворе. Я услышал, как в ужасе закричал асьендеро, а его жена вторила ему громкими причитаниями.
Но ему еще предстояло пережить худшее. Тридцать или сорок воинов юма вскочили на лошадей и погнали их в различных направлениях.
«Зачем?» — спрашивал я себя и не находил ответа. Примерно через полчаса я увидел, как на востоке поднимается столб дыма; потом черный дым я заметил на юге, вскоре после этого — на севере; на западе, безусловно, происходило то же самое — просто я не мог этого видеть, потому что не удавалось повернуть туда голову.
Вне всякого сомнения, краснокожие подожгли лес! Высохшие травы и тростники стали как бы трутом, над которым с устрашающей скоростью пронесся всепожирающий огонь, чтобы впиться жаркими языками в сухие ветви, а потом приняться и за зеленые вершины. Асьендеро попеременно просил, жаловался, ругался — ничто ему не помогало. Сорок краснокожих разжигали огонь все дальше и дальше, чтобы он не угас во влажной зелени, и вернулись только тогда, когда пламя стало настолько сильным, что человеческие руки уже не могли его затушить, и теперь было ясно, что все усиливающееся пламя быстро опалит даже зеленые деревья, а потом они тоже загорятся.
Жар все усиливался и уже прогнал индейцев от поместья. Привезенные, а также добытые на асиенде вьючные седла были надеты на лошадей, а потом на животных навалили добычу. Сделав это, тронулись в путь. Впереди ехал вождь, за ним я с пятью стражниками, потом — еще несколько индейцев, а за ними переселенцы с асьендеро и его женой; все белые были связаны, колонну с обеих сторон конвоировали краснокожие. В хвосте ее гнали награбленных животных: лошадей, коров, овец и свиней. Колонна двигалась в северо-западном направлении, сначала вдоль ручья, а потом, когда он сделал петлю направо, то по открывшейся прогалине, где индейцы случайно задержались в том месте, в котором мормон хотел меня пристрелить, но сам попал в ловушку и был обезврежен.
Теперь я от всего сердца жалел, что действительно не сделал его безвредным, то есть не всадил ему пулю в голову. Он, как я узнал после, находился рядом с асьендеро и старшим Уэллером; они были связаны — так же, как и все другие. Они должны были изображать пленников.
Мои стражники отвели меня в сторону и крепко привязали к одиноко стоящему дереву, откуда я мог наблюдать, как разбивали лагерь, а потом — всю лагерную возню. Меня не присоединили к остальным пленным, потому что мне не доверяли. Собственно говоря, я мог гордиться тем, что краснокожие одного меня считали способным устроить им злую шутку, и, конечно, признавал, что все мои помыслы и стремления были направлены на достижение свободы и, насколько это возможно, на конфискацию награбленного.
Не надо думать, что я слишком в это верил. Самым трудным было освобождение. Если оно удастся, то я рассчитывал на помощь мимбренхо, с которыми я намерен был встретиться у большого Дуба жизни.
Краснокожие забили корову, свинью и несколько овец, мясо которых поджарили. Индейцы наелись до отвала, но и пленники не остались голодными. Я получил столько, что даже не смог все съесть, причем мне опять развязали руки, чтобы сразу после еды снова связать их. Если мне во время обеда всегда будут развязывать руки, то можно будет подумать о своем освобождении в этот момент, хотя пытаться освободиться таким образом будет трудно и крайне опасно для жизни. Я должен буду, как только мне развяжут руки, на глазах у всех снять ремни с ног. Если я не смогу сделать это очень быстро, то индейцы снова схватят меня, а потом мне уже никогда больше, не будут развязывать руки. И даже если мне удастся освободиться от пут, бегство мое должно совершаться на глазах у множества краснокожих, и столько же их будет передо мной, как и позади меня, и им ничего не будет стоить, снова поймать меня. Да, если бы я был не связан! Но крепко наложенные ремни препятствовали кровообращению: от этого руки и ноги теряли чувствительность. Можно было предвидеть, что конечности будут мне повиноваться с трудом, особенно ноги. Руками я скорее начну двигать, так как могу их разработать, если после каждой трапезы при новом связывании буду держать их так, чтобы ремни не слишком сильно перетягивали мышцы. Мне это удалось. Я смог теперь двигать суставами, но руки еще слабо шевелились для того, чтобы скинуть путы. Я не торопился, потому что неловкое снятие ремней грозило содранной кожей, даже ранами.
Я находился в довольно безвыходном и совершенно беспомощном положении, но все жил надеждой, потому что знал: до поры до времени меня пощадят, а значит, у меня было в запасе несколько дней, и за этот срок мог открыться путь к спасению.
Наступил вечер; ужинать не хотелось, потому что не прошла еще обеденная сытость. Меня на время оставили в покое, а сторожа напали на счастливую мысль; они завернули меня в одеяло и перевязали его ремнями, так что теперь я лежал в траве, закутанный словно младенец. Таким образом меня лишили возможности даже слегка пошевелить рукой, однако спал я так хорошо, как только возможно в данных обстоятельствах.
Пожалуй, я крепко проспал бы до самого утра, если бы меня не разбудило какое-то осторожное прикосновение. Кто-то тихо потянул меня за волосы, и я сразу же открыл глаза. Вокруг все еще было темно, а под деревьями, где я лежал, мрак настолько сгустился, что хоть глаз выколи. Несмотря на это, я различил одного из моих стражей, сидевшего у моих ног — не дальше, чем в двух шагах от меня, а другие сторожа лежали вокруг и спали. Он покуривал сигару, доставшуюся ему, несомненно, при разделе запасов асьендеро.
Кто же прикоснулся ко мне? Конечно же, не юма, потому что зачем было сторожу будить меня именно таким способом? Ну, а если бы все-таки это сделал он, то сразу бы сказал мне, что ему надо. Но сторож молчал. Я сразу же подумал о своем маленьком мимбренхо, но поостерегся что-нибудь сказать; я только поднял и опустил голову — один-единственный раз, чтобы показать: я, мол, проснулся. Тот, кто будил меня, находился сзади, и я не мог его видеть; видимо, он лежал в траве, а она, как я заметил, была весьма высокой; для худощавого мальчишки это было достаточное прикрытие, так что даже близко сидевший сторож не мог его заметить. Тем не менее я назвал бы его появление среди индейцев поразительной смелостью.
