Читаем без скачивания Гражданин начальник - Виктор Пронин

– Жди, – сказал он, захлопывая за собой дверцу.

Водитель молча кивнул и отъехал в сторону, пристроившись к общему ряду машин, ожидающих своих хозяев. Опустив стекло, он откинулся на спинку, почти не глядя ткнул пальцем в кнопку магнитофона. Сложив на животе руки, закрыв глаза, водитель мог часами дожидаться начальство, и не будь Голдобова сутки, неделю, месяц, он все так же сидел бы в своем кресле невозмутимо и бездумно. Но была в этом и непоколебимая надежность. Что бы ни случилось в мире – война, землетрясение, бунт, – черная «Волга» Голдобова стоит на месте и ждет хозяина.

Милиционер у входа знал Голдобова и даже не поднялся со стула, чтобы проверить документы. А тот прошел к лифту, поднялся на третий этаж и по алой ковровой дорожке зашагал в приемную. В громадной комнате с распахнутыми окнами, за которыми уже вовсю хлестал дождь, Голдобов направился к маленькой невзрачной женщине, сидящей за угловым столом. По сравнению с другими секретаршами местного начальства она действительно выглядела бледнее, но ее благосклонности искали самые влиятельные люди города. К их заискиваниям она относилась со снисходительным спокойствием, сознавая, что и в самом деле может кое-что для них сделать. Все знали, что Сысцов ценил ее мнение и не прочь был иногда посоветоваться с ней.

– Каков я? – Голдобов, как мальчишка, повернулся на одном каблуке. – Хорош?

– О! Илья Матвеевич! – Женщина подняла ладони, как бы сдаваясь на милость победителя. – Вы как бог!

– Как юный бог! – поправил Голдобов, заливаясь счастливым смехом. Поставив чемоданчик на стол, он звонко поиграл замочками, откинул верхнюю крышку и вынул большую коробку конфет. – Верочка, вам привет из страны Голландии! Там, оказывается, многие вас знают, помнят и велели кланяться.

– Илья Матвеевич! Где вы только берете такие конфеты! Спасибо! А у моей дочки как раз день рождения... Благодаря вам я буду на высоте.

– Вы всегда на высоте, Верочка! Со мной или без меня.

– Иван Иванович ждет вас. Проходите, пожалуйста.

– Как он, ничего?

– Вполне.

И все-таки Голдобов не мог скрыть волнения. Слишком многое зависело от этой встречи, или, лучше сказать, слишком большими неприятностями она могла обернуться. Лицо его дрогнуло, напряглось, на щеках появились веснушки, движения стали резковатыми, неловкими, но он решительно шагнул к двери, вошел в небольшой темный тамбур, открыл следующую дверь и остановился на пороге.

– Разрешите, Иван Иванович?

– Входи, – Сысцов поднялся, вышел из-за стола, сделал шаг навстречу, протянул руку. – Некоторые отдыхают, ездят на моря, нежатся в тени пальм и кипарисов... А тут некогда вверх глянуть, некогда дух перевести.

– У меня есть время глянуть вверх, но там я вижу только вас, Иван Иванович! – изловчился на комплимент Голдобов и с облегчением понял – вписался, вписался в разговор, в эту приемную, в то положение, которое на сегодняшний день сложилось.

– Ладно тебе трепаться... Как отдохнул?

– Погода была хорошая, море оказалось на месте, несмотря на всеобщую политическую кутерьму. Границы перекраивают, возникают всякие республики – дворовые, квартальные! А море на месте. Что-то ведь должно в нашей жизни оставаться непоколебимым, а, Иван Иванович?

– Да, чувствую, отдохнул... Словами тешишься. Словоблуд.

– Какой отдохнул! – сделал Голдобов еле заметную поправку в тоне. – Если каждый день звонишь в управление и продолжаешь вариться в этой каше...

– Да? – У Сысцова была странная привычка – он переспрашивал самые простые вещи, будто опасался, что его вводят в заблуждение или скрывают что-то важное. В начале их знакомства Голдобов терялся, принимался доказывать, что сказал правду, но в таких случаях Сысцов опять перебивал, делая отбрасывающий жест рукой, чем повергал собеседника в окончательное расстройство и недоумение, поскольку жест этот можно было понять как недоверчивый, а то и пренебрежительный. Ладно, дескать, все равно я знаю, что ты плут и обманщик, давай-ка переходи к следующему вопросу. Ладонь у Сысцова от многолетней руководящей работы стала не просто нежной, а какой-то изысканной. Глядя на нее, невольно представлялся человек, который каждое утро ухаживает за нею, устраняя лишнее, подравнивая и подкрашивая в нужных местах. Иван Иванович Сысцов был крупен телом, ухожен и наряден той сдержанной начальственной нарядностью, которая складывается из добротных вещей, хорошего питания, уважительного к себе отношения и возможности влиять на судьбы других людей.

На фоне всенародной запущенности Сысцов, как и весь круг людей, к которому он принадлежал, отличался новыми вещами. Никто не видел на нем заношенных рубашек, не пользовался он обувью, побывавшей в руках пьяных мастеров из сапожных мастерских, и костюмы его не носили на себе следов безжалостной химчистки. Да, он принадлежал к тем людям, для которых приличная одежда заменяла многое – знания, остроумие, способность принимать решения быстро и держаться за них твердо. А когда был помоложе, должность и одежда вполне заменяли обаятельность при общении с женщинами. Да и женщины зачастую оказывались его подчиненными, а то и попросту прислугой – горничными, машинистками, секретарями. Ни о каком отпоре с их стороны и речи быть не могло, они прекрасно знали, что их податливость оборачивается квартирами, путевками, премиями.

Нет-нет, Иван Иванович Сысцов не был человеком глупым или подлым и на своем посту оказался отнюдь не случайно. Его задача многие годы была довольно простой – выглядеть достойно и всегда уметь найти виновного в собственных промашках. И в этом была закономерность должности и времени. А кроме того, опыт, знание явных и скрытых возможностей своего поста, знание людей, с которыми он шел по жизни несколько десятков лет, позволяли ему быть и сильным, и властным, хотя многие считали его грубоватым. Впрочем, грубоватость тоже считалась качеством если и не самым необходимым, то желательным.

Как и многие люди его круга, любил Иван Иванович подарки, гостинцы, сувениры. И не из корысти, а скорее из-за некой детскости натуры. К подношениям он относился как к забавным игрушкам. Или делал вид, чтобы даритель не слишком много о себе понимал. Впрочем, он всему этому не придавал слишком большого значения, поскольку это находилось в полном соответствии с нормами поведения. Так было принято, считалось хорошим тоном. Откажись однажды Иван Иванович от знаков уважения – и очень много людей вокруг него сразу насторожились бы и почувствовали себя в опасности.

– Вы не поверите, Иван Иванович, – начал Голдобов с выражением необыкновенной оживленности на лице, – но я нашел того человека, который владеет кубачинским кинжалом. Да, нашел! – Он приблизился к первому столу области, сдвинув бумаги с напускной небрежностью, но на самом деле расчетливо и осторожно, потому что сдвинул в основном сегодняшние газеты, установил на освободившееся место свой чемоданчик, щелкнул замочками, открыл верх и вынул продолговатый предмет, завернутый в мятую бумагу, надорванную, а местами еще и промасленную, и это тоже было продумано. Спешно и даже как бы волнуясь от нетерпения содрал Голдобов бумагу, отбросил ее в корзину, и глазам изумленного Сысцова предстал самый настоящий средних размеров кавказский кинжал кубачинской работы с позолоченными ножнами, украшенными резьбой и чернением по серебру. Узкая рукоять с массивным набалдашником была украшена двумя наростами, призванными предотвратить скольжение в руке, когда все будет залито дымящейся кровью врага, и пусть уважаемый Иван Иванович пользуется кинжалом спокойно и уверенно, он не подведет.

– К сожалению, только прошлый век, – сокрушенно произнес Голдобов. – Видел я кинжалы и позапрошлого, но... Время сделало свое дело, Иван Иванович. Может быть, они годятся для битвы, но для подарка – никак. Так что можете быть уверены – делали его не в нынешних лагерях, не зеки в промасленных фуфайках, а самые настоящие мастера в заоблачных высотах Кубачей.

– Хм, – сказал Сысцов и через некоторое время повторил: – Хм... – и были в этих его звуках озадаченность, недоверие к ценности подарка, восторг, когда и слов-то подходящих не найдешь.

– Обращаю ваше внимание, Иван Иванович, что клинок не очень тверд по нынешним временам, но выкован он в сакле, где клинки куют уже тысячу лет, ножны сделаны в соседней сакле, где тысячу лет делают только ножны... И так далее. Но не надо эту сталь недооценивать – она самозатачивается при употреблении по прямому назначению. Клинок надо почаще в дело пускать.

– Да? – недоверчиво спросил Сысцов.

– Проверьте! – И Голдобов рванул на груди пиджак, показывая тем самым натуру увлекающуюся, открытую и верную до гроба.

– Ну да... А потом отвечай за тебя.

– Чтобы проверить, не надо по ночам выходить на большую дорогу. Заглядывайте иногда на собственную кухню и рассекайте кинжалом парное мясо!