Соединенных Штатов. Так что мне пришлось разбираться со своими проблемами. Военным нет дела до твоих милых маленьких фобий. Ты должен взобраться по этой веревке, вскарабкаться на эту стену, ты учишься быть членом команды, лидером и примером для других, несмотря ни на что. Или ты вылетишь. С позором.
Он смотрит на меня, а затем тяжело вздыхает и продолжает:
— И хотя я был твердолобым маленьким ублюдком, даже в семнадцать лет я знал, что лучше умру, чем буду опозорен. Так что дело было не только во мне и моем страхе. Дело было в том, чтобы мой отец гордился мной. Чтобы мои братья гордились мной. Чтобы я чтил память о Майки, а не позволял ей калечить меня.
Справившись со своим шоком, я тихо говорю: — Коннор. Это так… красиво.
— Спасибо, — хрипло говорит он.
А потом, кажется, никто из нас не знает, что сказать, потому что мы просто смотрим друг на друга в неловком молчании.
Наконец я набираюсь смелости и спрашиваю: — Но ведь на самом деле ты говоришь не о моей аэрофобии, верно?
— Ты сказала мне кое-что в машине по дороге сюда, что запало мне в душу. После того, как я рассказал тебе историю о герое и принцессе, помнишь?
Когда Коннор снова смотрит на меня, я киваю.
— Ты сказала: «Настоящий герой научил бы принцессу, как спастись самой». Я посчитал, что это очень мудро. И не мог перестать думать об этом. — Его голос становится грубым. — О тебе. О том, что это могло бы значить для тебя, если бы я мог… помочь тебе спасти себя.
В комнате больше нет воздуха. Дышать нечем. Когда я опускаю взгляд на свои руки, они дрожат.
Коннор тихо чертыхается.
— Прости. Я знаю, ты не хочешь говорить о нем…
— Всё в порядке. Ты был честен. — Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами. — Просто… некоторые вещи не стоит произносить вслух. Вызывать старых призраков опасно. Никогда не знаешь, чего они могут захотеть от тебя в обмен на то, что ты потревожил их покой.
Коннор выглядит обеспокоенным этим, но ждет, скажу ли я что-нибудь еще. Я так много должна ему рассказать, но не могу. Но он заслуживает, по крайней мере, какого-то объяснения, и поэтому я пытаюсь.
Я встаю со стула, подхожу к окну, смотрю на улицу, крепко обхватив себя руками, и тяжело вздыхаю.
— В моей голове есть маленькая черная коробочка, в которой я храню все воспоминания о том годе, что я прожила с Сёреном. Этому трюку я научилась. Компартментализация, как назвал это мой психотерапевт. Эта коробочка нужна для моей безопасности. Она заперта на большой металлический замок и стоит в темном углу, покрытая слоем пыли толщиной в несколько дюймов. Внутри коробочки — монстры. — По мере того, как я говорю, мой голос становится всё более сдавленным. — Я не могу открыть эту коробку, Коннор. Даже для тебя. Но я скажу тебе вот что.
Я дважды сглатываю, прежде чем могу продолжить.
— Я ни о чем тебе не лгала. Да, я кое-что скрываю, но только для того, чтобы защитить себя, а не чтобы обмануть тебя. И я не… — Мой голос понижается до шепота. — Я не хочу, чтобы ты знал всю эту грязь. Особенно сейчас.
Я слышу, как он подходит ко мне сзади. Вижу его отражение в стекле. Он так близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела.
— Почему именно сейчас?
Мой смех тихий и отрывистый.
— Ты знаешь почему.
Когда я чувствую, как его руки нежно ложатся мне на плечи, я не отстраняюсь. Затем он прижимается губами к моему уху и произносит низким, сексуальным голосом: — Потому что ты влюбляешься в меня.
— Не льсти себе! — Я усмехаюсь, но от его слов у меня перехватывает дыхание.
Коннор запускает пальцы в мои волосы, сжимает их в кулак и мягко тянет, так что моя голова запрокидывается.
Он шепчет: — Я не такой, — и целует меня.
Этот поцелуй другой. Он так не похож на всё, что было между нами раньше. Он не требовательный, а бесконечно щедрый, нежный и сладкий, наполненный невысказанными обещаниями.
— Я хочу, чтоб ты мне доверяла.
Пораженная волной эмоций, поднимающихся внутри меня, я отстраняюсь, но Коннор разворачивает меня, прижимает к себе и снова целует. Его сильные руки крепко обхватывают мое тело.
— Я твой на тысячу процентов.
Я хочу ударить его в грудь, но мои руки зажаты между нами, и они не хотят бить — они хотят обвиться вокруг его плеч и никогда не отпускать.
— Я никогда не подведу тебя, когда ты будешь нуждаться во мне.
Когда я издаю отчаянный стон, Коннор прерывает поцелуй, но продолжает крепко обнимать меня, прижимает так близко, что я чувствую биение его сердца, такое же, как мое.
— Вот почему ты так злилась на меня в кафетерии, — грубо говорит он, тяжело дыша. — Вот почему ты всегда так злишься на меня. Потому что я продолжаю причинять тебе боль. И я не смог бы этого сделать, если бы тебе было всё равно.
Он снова целует меня, но на этот раз более грубо, с необузданными эмоциями. Я отступаю назад, и мы врезаемся в стол, отчего лампа дребезжит, а затем падает на пол. Коннор наклоняется вперед. Я вынуждена отступить. Я инстинктивно поднимаю ногу, чтобы удержать равновесие. Мой халат сползает с обнаженного бедра.
Его рот горячий и восхитительный, а язык точно знает, что делать. Хотя я ненавижу себя за это, мое тело, как всегда, реагирует на его прикосновения, и я позволяю поцелую длиться дольше, чем следовало бы, просто потому что это так приятно.
Коннор тихо стонет мне в рот. Подхватив одной рукой под ягодицы, он поднимает меня и усаживает на стол. Теперь мои бедра обвивают его талию, халат сполз, одна его рука зарылась в мои волосы, а другая впивается в ягодицы. У меня кружится голова, так кружится, что мне кажется, будто комната начала вращаться.
Моя голова запрокидывается. Я хватаю ртом воздух. Он прижимается губами к моей шее, посасывая и покусывая с такой силой, что становится больно. Я вздрагиваю от удовольствия, и мои губы приоткрываются в стоне.
Коннор распахивает на мне халат.
Пробормотав проклятие, он берет мою грудь в руку и посасывает мой твердый сосок.
Выгибаясь, я вскрикиваю. Одним быстрым движением он проводит рукой по столу позади меня, сбрасывая телефон, стопку журналов и стакан, наполненный ручками. С грохотом они падают на пол вслед за
