Читаем без скачивания Смертная чаша весов - Энн Перри

— Полагаю, месть, — ответил мужчина, нахмурившись.

— Но каким образом может быть отомщена графиня фон Рюстов, если она проиграет процесс? — возразила медсестра. — Может, это имеет отношение к герцогине?

— В каком смысле? — очень удивился Бернд.

— Ну, очевидно, что герцогиня сильно недолюбливает Гизелу. А Зора очень дружна с герцогиней?

Лицо барона приняло жесткое выражение.

— Мне об этом ничего не известно.

С этими словами он направился к гостиной, словно желал прекратить разговор.

— А вы не считаете, что за всем этим таится неудовольствие герцогини? — Эстер поспешила за ним.

В том, что она сказала, проблескивала какая-то крупица истины. Очевидно, Ульрика так никогда и не простила Гизелу. И возможно, она была склонна каким-то образом возложить на нее ответственность за смерть Фридриха, если не прямо, то хотя бы косвенно.

— В конце концов, — прибавила мисс Лэттерли довольно громко, так как, войдя в гостиную, Бернд очень сильно дернул за шнур звонка, — с Фридрихом не произошло бы несчастного случая, не будь он в изгнании. А даже если б нечто подобное и случилось дома, он получил бы и другое лечение. И возможно, герцогиня постепенно убедила себя в виновности Гизелы, а потом наконец уверилась, что та способна на убийство.

Олленхайм сел, а Эстер обернулась к нему — так резко, что мокрая холодная юбка коснулась ее ног.

— Она не видела Гизелу много лет, — продолжила женщина. — И знает лишь то, что о ней рассказывают другие, и то, что она сама себе вообразила.

На звонок появилась горничная, и Бернд приказал принести чай на две персоны и горячие булочки с маслом.

— Нет, это вряд ли, — сказал он, когда служанка вышла и закрыла за собой дверь. — Все это пренеприятнейшее дело, но лично я не имею к нему никакого отношения. И предпочитаю обсудить с вами наилучший, по вашему мнению, способ помощи моему сыну. В последние дни он явно находится в лучшем, чем прежде, расположении духа… Однако мне не хочется, чтобы он стал чересчур зависим от этой молодой женщины, мисс Стэнхоуп. Она сама недостаточно крепкого здоровья, чтобы ухаживать за ним постоянно, да и не очень подходит для этой роли.

— Но почему же герцогиня так возненавидела Гизелу еще даже до того, как та вышла замуж за Фридриха? — в отчаянии спросила Эстер.

Лицо ее собеседника окаменело.

— Не знаю, мисс Лэттерли, и не хочу знать. Меня это не волнует. У меня достаточно тяжкое горе в собственной семье, чтобы интересоваться несчастьями, которые другие люди сами на себя навлекают. Я бы очень оценил ваш совет, кого именно вы сочли бы подходящим для постоянного ухода за Робертом. Я полагаю, что вы могли бы знать молодого человека с хорошей рекомендацией и деликатным характером. Может быть, и со склонностью к чтению и умственным занятиям, который бы с удовольствием согласился за кров и приятное общество оказывать необходимую помощь Роберту…

— Если желаете, я наведу справки, — грустно ответила сиделка.

Сердце у нее болело не только за Рэтбоуна, но и за Викторию.

— Молодого человека, который подошел бы для таких обязанностей, вполне можно найти. А что, этого хочет сам Роберт? — уточнила Эстер.

— Прошу прощения?

— Этого желает сам Роберт? — повторила она.

— То, чего желает Роберт, получить невозможно, — сказал барон, и его голос задрожал от сдерживаемой боли. — Это то, что ему необходимо, мисс Лэттерли.

— Да, барон Олленхайм, — уступила она. — Я наведу справки.

Глава 7

Монк отправился на север с гораздо большим удовольствием, чем то соответствовало ситуации. Эвелина ехала тем же поездом, и он надеялся, что проведет какое-то время в ее обществе. Эта дама была восхитительна, элегантна и всегда женственна. Она источала брызжущую радость жизни и общения с людьми, чем заражала всех окружающих. Юмор ее тоже был заразителен, и он часто ловил себя на том, что смеется.

Из Венеции детектив уезжал с сожалением. Ее красота была неподражаема, и он уже никогда не сможет видеть, как переливается свет на водной ряби канала, и не вспоминать об этом городе. Но Уильяму было и грустно. Это был разрушающийся город, оккупированный иноземной армией, хотя и сражающийся за свое будущее. Общество делилось на побежденных и недовольных венецианцев, выжидающих момента, чтобы нанести ответный удар, австрийцев, которые жили на чужбине, вдали от родного дома, среди красот древней замечательной цивилизации, не желавшей принимать их, и, наконец, экспатриантов, людей без родины, живущих воспоминаниями и мечтами, в которые эти люди и сами уже не верили.

Монк попытался поведать обо всем этом Эвелине, когда встретился с ней во время остановки, но она была слишком озабочена достижениями комфорта для путешествующих и не проявила интереса к его раздумьям.

Клаус был мрачен, и его огромная фигура маячила у нее за спиной. Он слегка сутулился и размышлял только о делах, которые ждали его в Фельцбурге. Его раздражали железнодорожные служащие, он был резок со своими слугами и, казалось, даже не замечал присутствия частного сыщика.

Эвелина выразительно округлила глаза и наградила Монка ослепительной улыбкой, словно все происходящее было сценой из комического спектакля. Затем она последовала за мужем, на первый взгляд всецело преданная супружескому долгу. Однако шла фон Зейдлиц, слегка покачивая юбками, и прежде, чем подняться в свой вагон, она бросила на Уильяма выразительный взгляд через круглое плечико.

Они уже ехали по гораздо более северным окрестностям и, глядя на ровный деревенский ландшафт, Монк соскользнул в сон под равномерный перестук колес. Он проснулся словно от толчка: и от физической встряски, и от вспышки в памяти. С минуту детектив не мог припомнить, куда едет. В мыслях его возник Ливерпуль. Поездка туда была связана с корабельным делом. Он мысленно увидел огромные океанские пароходы, мачтовую вязь на фоне неба, по которому ветер гнал облака, плеск воды в доке, серое пространство Мерси-ривер… Уильям мог ясно видеть, как на приливных волнах вздымаются ввысь над его головой деревянные бока кораблей. Воздух был пропитан запахами соли, дегтя и пеньки.

У Монка появилось огромное чувство облегчения, словно он избежал страшной опасности, которая ему угрожала. Он был одинок в какой-то страшной ситуации. Кто-то спас его, довольно сильно рискуя собственной жизнью. Ему поверили, когда он того не заслуживал, и это доверие помогло ему преодолеть неопределенность положения, когда он словно повис между небом и землей.

Сыщик сидел в поезде и смотрел на ландшафт с незнакомыми деревьями и холмами, мелькавший мимо окон. Стук колес и покачивание вагона успокаивали. В них чувствовался умиротворяющий ритм.

Но пейзаж за окном не напоминал английский. Он был не таким зеленым и плоским… Нет, он не может ехать сейчас в Ливерпуль! Сознание Уильяма было в тумане, словно он еще дремал. Да, он кому-то чрезвычайно обязан. Но кому?

В вагоне были высокие разделительные планки между сиденьями, что создавало определенную обособленность, но детектив мог видеть в конце купе человека, читающего газету. Она была на итальянском. Где этот человек мог купить итальянскую газету?

Уильям взглянул вверх на багажную полку и увидел свои чемоданы, а на приклеенных к нему бирках прочитал слово «Фельцбург».

Да, разумеется. Теперь его память совершенно прояснилась. Он едет, чтобы попытаться найти доказательства и очистить Зору фон Рюстов от обвинения в клевете, а это означало, что ему надо найти подтверждение того, что Гизела убила принца Фридриха. Но это невероятно, у нее для этого не было не только оснований — не было даже возможности…

Да, дурацкое поручение. Но он обязан сделать все возможное, чтобы помочь Рэтбоуну, который проявил несвойственную ему неосмотрительность, взявшись за это дело. Вот оно, главное. Да и отступать уже слишком поздно.

Этим поездом едет также Эвелина фон Зейдлиц: Монк улыбнулся, вспомнив о ней. Если повезет, он увидит ее во время обеда и, как всегда, будет очень рад. И если они остановятся где-нибудь в приятном, благоустроенном месте, еда тоже может оказаться хорошей. Хотя ночь придется провести в наполовину откидывающемся кресле, и значит, спать придется лишь урывками. Сыщик вроде бы припоминал, что где-то в широком мире уже изобретены за последние четыре-пять лет спальные вагоны. Наверное, в Америке… Да уж, не то что этот вагон, хотя он едет в самом удобном из всех, имеющихся в Европе.

Но все это понятно. Было, однако, что-то другое, беспокоившее Уильяма. Когда-то он зарабатывал достаточно, чтобы роскошь была для него повседневностью. Почему он отказался от такой должности и стал полицейским?

Плюс ко всему теперь он еще и чей-то должник… Однако Монк напрасно напрягал мозг, чтобы вспомнить все относящееся к этому, главному — его сознание все еще было затуманено. Он остро ощутил, что у него есть какие-то обязательства; он вспомнил, как бремя страха было снято с него чьей-то рукой, с чьей-то верной помощью, которую он не заслуживал. Но кто это был? Наставник и друг, которого Уильям вспомнил раньше, и вспомнил с такой все возрастающей ясностью и чувством горечи? Но уплатил ли он все-таки свой долг или все еще должен и именно поэтому ощущает такое острое беспокойство? Или он просто взял и ушел, оставив все как есть? Хотелось бы думать, что он не способен так поступить. Он может быть прямолинеен и резок, иногда даже несправедлив. Он, конечно, чрезвычайно честолюбив — был раньше и остался таковым до сих пор. Но он никогда не бы ни трусом, ни лжецом. И, разумеется, ему же всегда было присуще также чувство чести?