— А что сделал ваш отец вам и вашей матери? Он… он делал вам больно? — спросил Иг, хотя, в общем-то, не был уверен, хочет ли это знать.
— Он говорил нам, что любит нас, но он врал. Он убежал в Вашингтон вместе с моей учительницей. Они завели семью и родили другую дочку, которую он любит больше, чем когда-либо любил меня. Если бы он вправду меня любил, он взял бы меня с собой, вместо того чтобы бросать с матерью, этой злой, тоскливой старой сукой. Он сказал мне, что навсегда останется частью моей жизни, да хрен там он остался. Я ненавижу лжецов. В смысле, других лжецов. Мои собственные маленькие истории никому не вредят. Хотите знать маленькую историю, которую я рассказываю про вас и вашу подружку?
Пицца, которую съел Иг, осела в его желудке тяжелым комком теста.
— Возможно, нет.
Лицо официантки вспыхнуло возбуждением, ее улыбка вернулась.
— Иногда заходящие люди спрашивают, что вы с ней сделали. Я всегда с одного взгляда могу сказать, сколько они хотят знать и что им надо — основные факты или всякие мерзкие подробности. Студентиков обычно интересуют всякие мерзости. Я говорю им, что после того, как вы вышибли ей мозги, вы изнасиловали еще не остывший труп. Извращенным образом.
Иг попытался встать, ударился коленями о нижнюю поверхность столика и одновременно стукнулся рогами об абажур из цветного стекла. Лампа начала раскачиваться, его рогатая тень метнулась к официантке, оттолкнулась от нее, снова метнулась и снова оттолкнулась. Игу пришлось опять сесть; в его коленной чашечке пульсировала боль.
— Но она же не… — начал Иг. — Это не… Ты долбаная сука с больным воображением.
— Верно, — признала официантка, и в ее голосе слышалась гордость. — Вот такая я плохая. Но вы бы посмотрели на их лица, когда я им это рассказываю. Это место особенно нравится девочкам. Это же всегда так волнительно, слышать про то, как кого-нибудь осквернили. Хорошее сексуальное убийство нравится буквально всем, а лично мне кажется, что нет рассказа, который бы не улучшился от маленькой дозы содомии.
— А вы понимаете, что говорите о девушке, которую я любил? — спросил Иг.
Его легкие казались сплошной ссадиной, и ему было трудно дышать.
— Конечно, — согласилась официантка. — Потому-то вы ее и убили. Из-за этого люди обычно и убивают. Не из-за ненависти. Из-за любви. Иногда мне хочется, чтобы мой отец достаточно любил меня и мою мать, чтобы убить нас, а затем и себя. Это была бы огромная, ужасная трагедия, а не просто тусклый, тоскливый развод. Если бы ему хватило духу на двойное убийство, все бы мы были по телевизору.
— Я не убивал свою девушку, — сказал Иг.
На этот раз официантка наконец среагировала, нахмурилась и поджала губы с удивленным разочарованным видом.
— Убей вы все же кого-нибудь, было бы куда как интересней. С другой стороны, у вас на голове растут рога, вот это и правда забавно! Это мод?
— Мод?
— Модификация организма. Вы это сами себе сделали?
Хотя Иг все еще не мог припомнить предыдущий вечер — помнилось все, вплоть до пьяной вспышки гнева в лесу около литейной, но затем было сплошное белое пятно, — он знал ответ на этот вопрос. Ответ пришел мгновенно, без малейшего труда.
— Да, — сказал он. — Я сам это сделал.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Официантка сказала, что Иг был бы гораздо интереснее, если бы кого-нибудь убил, вот он и подумал: почему бы не убить Ли Турно? Было радостно знать, куда ты направляешься, садиться в машину и ехать к вполне определенной цели. Он тронул с места, расшвыривая покрышками землю. Ли работал в Портсмуте, Нью-Гэмпшир, в офисе местного конгрессмена, и ехать туда было сорок минут, а Игу сейчас нравилось вести машину. За время пути он мог продумать, как все это будет сделано.
Сперва он подумал, что сделает все голыми руками. Задушит Ли, как тот задушил Меррин — Меррин, которая его любила, которая первая примчалась к нему домой, чтобы утешить, когда мать его умерла; Иг с силой вцепился в руль, словно уже душил Ли, и несколько раз встряхнул так, что рулевая колонка задребезжала. Ненависть к Ли была сильнейшим чувством, какое Иг испытал за много лет. Его второй мыслью было воспоминание, что где-то в багажнике лежит монтировка. Он может надеть ветровку — та валялась на заднем сиденье — и сунуть монтировку в рукав. А когда перед ним будет Ли — спустить монтировку в руку и шарахнуть его по голове. Иг буквально услышал влажное «тюк!» удара монтировки по черепу Ли и весь затрепетал от возбуждения.
Только монтировка — это слишком уж быстро, так Ли и не поймет, что с ним случилось. В идеальном мире Иг загнал бы Ли в машину, отвез куда-нибудь и утопил. Держал бы голову Ли под водой и смотрел бы, как тот рвется к воздуху. Иг улыбнулся этой мысли, не замечая струек дыма, потянувшихся из его ноздрей. В ярко освещенном салоне «гремлина» этот дым представлялся всего лишь легким летним туманом.
После того как Ли почти перестал видеть левым глазом, он сделался потише и ходил опустив голову. Ему присудили по двадцать часов обязательных неоплачиваемых работ в каждом обворованном им магазине, взял ли он там тридцатидолларовые кроссовки или двухсотдолларовую кожаную куртку. Он написал в газету письмо, где в подробностях описывал все свои преступления, а также просил прощения у владельцев магазинов, своих друзей, матери, отца и своей церкви. Он стал очень религиозным — самым натуральным образом — и участвовал во всех программах, организуемых «Священным Сердцем». Каждое лето он работал вместе с Игом и Меррин в лагере «Галилея».
И каждое лето, по разу, Ли читал в лагере «Галилея» воскресную утреннюю проповедь. Вначале он всегда рассказывал детям, что был раньше грешником, что воровал и лгал, что использовал друзей в собственных нуждах и манипулировал своими родителями. Он говорил детям, что раньше был слеп, но теперь прозрел. Он говорил это, указывая на свой полуослепший глаз. И вот такую морализирующую речь он произносил каждый год. Иг и Меррин слушали Ли, сидя в задних рядах церкви, и, когда он указывал на свой глаз и цитировал «Удивительную благодать», спина и руки Ига покрывались гусиной кожей. Иг считал себя счастливчиком, что близко его знал, гордился своей, хоть и малой, причастностью к его жизненной истории.
Это была роскошная история. Особенно она нравилась девушкам. Им нравилось и как Ли был плохим, и как он перевоспитался; им нравилось, что он умеет говорить о своей душе и что дети его любят. Было что-то невыносимо гордое в спокойствии, с каким он признавался в прошлых греховных поступках, не выказывая ни тени стыда или хотя бы просто смущения. Девушкам, с которыми он встречался, нравилось быть единственным искушением, какое он все еще себе позволял.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
