я, – не было ничего.
Я ждала, что в Холлоуфилде все пойдет по-другому. Я думала, мы сможем стать теми, кем захотим, ведь здесь нас никто не знал. Джолли часто бывал у нас, приходил без предупреждения, что-нибудь мастерил или ел вместе с Отцом за кухонным столом. Их разговоры были секретными; когда мы входили к ним, они обменивались особенными взглядами. Но по вечерам их голоса долетали до наших спален. Довольно часто звучали слова «возможность» и «начало». Мать разыгрывала из себя хозяйку – подносила им деликатесы, наполняла бокалы, выковыривая тесто из-под ногтей. Иногда по ночам я слышала третий голос, присоединявшийся к ним, – более мягкий и менее решительный. Итан теперь приветствовал Джолли крепким рукопожатием и называл его «сэр». Кроме того, он взял моду шутить над Гэбриелом, как это постоянно делали Отец и Джолли: они подбивали его выполнять разные задания, которые сами же и выдумывали, или помогать им в разных секретных миссиях – и то и другое неизменно оканчивалось для брата позорно.
– Стой здесь и держи этот гвоздь, – велел Гэбриелу однажды Джолли, поднявшись по лестнице до ее середины. – Смотри только, не урони – на нем весь дом держится.
Спустя час Гэбриел все так же стоял, зажав в кулачке гвоздь, решительно и упрямо.
Зимой Итан послал его в сад искать сокровище, которое якобы закопал там прежний хозяин. Они с Джолли и Отцом слетелись в кухню, как на шабаш, и наблюдали за ним из окна.
– Смотри, Лекс, – поманил меня Итан, но я проигнорировала его.
Гэбриел вернулся в сумерках, весь бледный и удрученный, линии на ладошках все забиты грязью. Все загоготали – он тоже засмеялся. Он всегда смеялся, как будто был с ними заодно.
Я старалась избегать Отца и Джолли. В школу уходила, как и прежде, очень рано, чтобы успеть там помыться. После уроков собиралась не спеша. Я забирала Далилу, Эви и Гэбриела, и мы шли домой неторопливым шагом – мимо букинистического магазина, мимо мельницы, мимо двух шелудивых лошаденок, которые паслись в начале Мур Вудс-роуд – они глядели на нас с подозрением. Мать в эту школу не приходила. Они с Отцом поговаривали о новом ребенке, и Мать копила силы.
Школьные будни здесь были не так уж плохи. У меня появилась подруга – самая настоящая, – и это оказалось самым удивительным последствием нашего переезда. Кара с семьей перебралась в Холлоуфилд несколькими месяцами раньше; она носила брекеты, у нее был южный выговор, и она оказалась еще более неуклюжей, чем я.
Кара любила читать и разговаривать о книгах, играла на скрипке. На концертах, стоя перед всеми, она стеснялась и нервничала до тех пор, пока в ее руках не оказывался инструмент. Кара играла, раскачиваясь всем телом, и ребята из-за этого посмеивались над ней. Когда она заканчивала, возникало ощущение, будто она только что пробудилась ото сна. Слушая меня, Кара никогда не хихикала и ни с кем не переглядывалась. Ей не было дела до того, что я сидела тихо на уроках и отвечала, только если учителя меня спрашивали. Я тщательно обдумывала, о чем можно рассказывать, а о чем нет.
– Мои родители работают, – говорила я.
Наш дом на Мур Вудс-роуд я описывала всегда очень пространно.
– Я, кажется, знаю. Это тот, который в самом низу, там еще лошади.
Я неопределенно кивнула.
Кара вздохнула:
– А я до смерти боюсь лошадей.
Я улыбнулась.
У Далилы дела шли хуже, чем у меня, – она никак не могла понять, почему она больше не самая популярная девочка в классе, – но все же лучше, чем у Гэбриела. Из младшей школы до меня долетало, что Гэбриел глупый и что его легко одурачить. В младших классах учили читать, собирая слова в группы – от простых к сложным. В его классе почти все уже дошли до шестой группы, в которую входили такие слова, как ДЕЛЬФИН и ПИНГВИН. Гэбриел же все еще топтался на словах типа БАК, КОТ – в унылой группе номер два. Когда наставал его черед читать, он подносил листок к самым глазам, и это открывало его одноклассникам самые широкие возможности. Можно было ткнуть его, как быка на арене, и он не определил бы, кто это сделал. Можно было написать что-нибудь про него прямо на листке с заданиями – он все равно не прочитал бы, хоть размахивай этим листком перед самым его носом.
– Не понимаю, – сказала Кара, наблюдая за ним через площадку: он крутился вокруг дежурной воспитательницы, как будто предчувствовал угрозу нападения. – Ты же одна из самых блестящих учениц в школе.
«И именно по этой причине мне нельзя вмешиваться» – думала я.
Я сумела подняться по социальной лестнице на довольно шаткую ступень Холлоуфилда; наличие подруги укрепляло мое положение так же, как зависть и уважение одноклассников. По вечерам я читала Эви или слушала Итана, по выходным мы собирались в «Лайфхаусе» – шлифовали скамьи песком, красили стены или молились за успех. Я потратила достаточно времени, чтобы выглядеть нормальной. Эта мысль подбадривала меня, когда я видела, как Гэбриел в одиночестве обедает в школьной столовой или сидит у нас в кухне и читает все ту же вторую группу слов, водя пальчиком по буквам. Но она совсем не грела меня по ночам, когда я оставалась в незнакомой комнате, наедине с собой.
Это случилось в конце весеннего триместра; как-то раз мы с Эви ждали Далилу и Гэбриела после уроков, валяясь на траве. Время, в которое мы возвращались домой, давно миновало; даже самые припозднившиеся родители уже расходились, держа школьный ранец в одной руке и маленькую ладошку в другой.
– Может, они уже ушли, – сказала я.
– Как это? – спросила Эви. – Они всегда нас ждут.
– Значит, нужно пойти и поискать их.
Она растянулась на траве, щурясь на солнце.
– Тебе ближе.
– А ты младше.
Она кинула в меня пучком травы:
– А ты вреднее.
Эви глянула в сторону, затем посмотрела куда-то за меня, и лицо у нее вытянулось.
– Лекси, – только и вымолвила она.
Через площадку к нам направлялась директриса. Она подошла к самой траве, присела на корточки и поманила нас к себе.
– У нас произошел серьезный инцидент, – сказала она.
Инцидент заключался в следующем: накануне вечером Далила взяла отцовскую Библию короля Якова в твердом переплете и положила в свой ранец. После уроков, когда наступило игровое время, она пошла в раздевалку, сняла с крючка ранец, извлекла оттуда фолиант и, держа его в руках, направилась к самому жестокому из обидчиков Гэбриела.
– На, почитай! – И с этими словами врезала книгой ему прямо по лицу.
Уголок книги повредил мальчику глазное яблоко.
