— Вы из Новой Англии, — сказал он. — Это чудесно. Лучшей родины и быть не может. Оттуда все пошло: Эмерсон, Торо, Мелвилл, Готорн, Лонгфелло. Это они все начали. Без них ничего бы не было. Красивые места. Я там бывал.
— Да, я знаю — читал ваше стихотворение, — сказал я. Стихотворение Борхеса «Новая Англия, 1967» начинается с фразы: «Иные сны ко мне приходят ныне…»[68]
— Да, да, — сказал он, нетерпеливо всплеснув руками — казалось, он встряхивает в кулаке игральные кости. О своем творчестве он упорно не желал говорить; мне даже показалось, что он презирает то, что написал сам. — Я читал лекции в Гарварде. Ненавижу читать лекции — а преподавать люблю. В Штатах мне понравилось, понравилась Новая Англия. И Техас — это нечто необыкновенное. Я был там с моей матерью. Она была уже стара, ей перевалило за восемьдесят. Мы съездили в Аламо.
Мать Борхеса умерла незадолго до пашей встречи, в прекрасном возрасте — на сотом году жизни. В ее комнате все сохраняется в неприкосновенности.
— Вы знаете Остии? — спросил меня Борхес.
Я сказал, что проехал по железной дороге от Бостона до Форт-Уэрта и что Форт-Уэрт меня не особенно впечатлил.
— Надо было ехать в Остин, — сказал Борхес. — Все остальное — Средний Запад, Огайо, Чикаго — для меня пустое место. Сэндберг — поэт Чикаго, но кто он такой? Просто крикун — он все заимствовал у Уитмена. Уитмен был великий поэт, а Сэндберг — никто. Ну, а прочее… — проговорил он, словно бы отшвырнув воображаемую карту Северной Америки. — Канада? Скажите мне, что дала Канада? Ничего. Зато Юг — это интересно. Какая жалость, что южане проиграли Гражданскую войну — вы об этом не сожалеете, а?
Я сказал, что по моему мнению, поражение Юга было неизбежно. Южане жили вчерашним днем и почивали на лаврах, и теперь в Штатах о Гражданской войне забыли все, кроме них. На Севере об этой войне не говорят никогда. Если бы Юг победил, нам не пришлось бы выслушивать все эти томительные воспоминания о Конфедерации.
— Конечно, они о ней говорят, — сказал Борхес. — Для них это была катастрофа, фиаско. Победить они не могли никак — с промышленностью у них было туго, чисто аграрная была территория. Но вот о чем я задумываюсь — так ли ужасно поражение? Где-то в «Семи столпах мудрости» Лоуренс говорит о «постыдности победы», не так ли? Южане были храбры, но получаются ли из храбрецов хорошие воины? Как по-вашему?
Чтобы хорошо воевать, одной храбрости недостаточно, — сказал я, — как хорошему рыбаку недостаточно одного терпения. Смельчаки порой не обращают внимание на опасности, и чрезмерная храбрость, не уравновешенная осторожностью, может стать фатальной.
— Но военных люди уважают, — сказал Борхес. — Потому-то об американцах весь мир вообще-то невысокого мнения. Будь Штаты не торговой империей, а могущественной милитаристской державой, перед ней бы благоговели. Кто уважает бизнесменов? Никто. Люди смотрят на Штаты и видят сплошных коммивояжеров. Видят — и смеются.
Он всплеснул руками, что-то цапнул из воздуха и сменил тему. — Как вы попали в Аргентину?
— Побывал в Техасе, а потом поехал поездом в Мексику.
— И как вам Мексика?
— Разруха, но симпатично.
Борхес сказал: «Я не люблю ни Мексику, ни мексиканцев. Это ярые националисты. Испанцев ненавидят. Что с ними станется в будущем, если они так настроены? Между тем, у них ничего нет за душой. Они просто играют — играют в националистов. Но особенно им нравится разыгрывать из себя краснокожих. Играть они обожают. У них ровно ничего нет, ничего. А воевать они не умеют, верно? Солдаты из них никудышные — мексиканцы проигрывают все войны. Посмотрите, чего смогла добиться в Мексике горстка американских солдат! Нет, Мексика мне ничуть не нравится».
Помолчав немного, он подвинулся ко мне поближе. Выпучил глаза. Нащупал мою коленку и побарабанил по ней, подчеркивая важность своих слов.
— Я этим комплексом не страдаю, — продолжал он, — не питаю ненависти к испанцам. Правда, англичане мне ближе. Когда в пятьдесят пятом я потерял зрение, то решил заняться чем-нибудь совершенно новым для себя. И я выучил англосаксонский. Вот послушайте…
Он продекламировал по-англосаксонски «Отче наш» с начала до самого конца.
— Это был «Отче наш». А теперь вот это — это знаете?
И он процитировал начало «Морестранника»[69].
— Это называется «Морестранник», — сказал он. — Разве не прекрасно? Во мне есть английская кровь. Моя бабушка была родом из Нортумберленда, а другие наши родственники — из Стаффордшира. «Мы, англичане, — саксонцы, кельты и датчане», — так, кажется?[70] Дома мы всегда говорили по-английски. Отец со мной говорил по-английски. Может быть, я отчасти норвежец — в Нортумберленд приходили викинги. Да, Йорк… Йорк красивый город, верно? Там мои предки тоже жили.
— Робинзон Крузо был родом из Йорка — сказал я.
— Правда?
— «Я родился в каком-то там году в городе Йорке в зажиточной семье…»
— Верно, верно. Я запамятовал.
Я сказал, что по всему северу Англии распространены норвежские фамилии — например, Торп. Это и фамилия, и топоним.
Борхес сказал: — Как немецкое Dorf.
— Или голландское dorp...
— Занятно. Вы знаете, я ведь сейчас пишу рассказ о человеке по фамилии Торп.
— В вас проснулась кровь нортумберлендских предков.
— Может быть. Англичане — чудесные люди. Но робкие. Они не стремились создавать империю. Им это навязали французы и испанцы. И вот они получили свою империю. Она была великолепна, верно? Как много они после себя оставили. Смотрите, что они дали Индии — Киплинга! Одного из величайших писателей.
Я сказал, что некоторые рассказы Киплинга — всего лишь сюжет, или упражнение в сочинительстве на ирландском диалекте, или вопиющая нелепость, вроде кульминации «Конца пути», где человек сфотографировал чудище на сетчатке глаза мертвеца и, проявив негатив, тут же его уничтожил — настолько страшно было смотреть на снимок. Но как могло чудище отпечататься на сетчатке?
— Не важно — Киплинг во всем хорош. Мне больше всего нравится «В Антиохии, в тамошней церкви». Чудесная вещь. А какой блестящий поэт! Я знаю, вы со мной согласны, — я читал вашу статью в «Нью-Йорк таймс». Пойдемте, — сказал он, встал и провел меня к стеллажу. — Вон на той полке — видите, весь Киплинг? Слева стоит «Собрание стихотворений». Большая такая книга.
Он делал руками колдовские пассы, пока я скользил взглядом по корешкам собрания сочинений Киплинга, выпущенного «Элефант Хед». Я нашел книгу и вернулся с ней к дивану.
